Как‑то не по‑христиански всё это. Правда, в последнее время обстоятельства её жизни складываются так, что нарушать ей приходится не одну из заповедей, соблюдение которых прежде князья Астаховы считали для себя священными.
– В саду закопаем? – с замиранием в голосе спросила Агриппина. Странно, Соня считала прежде, что служанка куда крепче своей госпожи и в иной ситуации может быть гораздо мужественней. Но нет, княжне из рода Астаховых многое подвластно, так что зря она всё сокрушается о том, что уродилась бесталанной…
– Зачем в саду? – резонно возразила Соня. – Этак в случае чего и гулять здесь побоимся, всё будет казаться, что Флоримон в этой могиле не успокоится и начнёт в самом деле привидением по замку гулять…
Нет, лучше вырыть ему могилу где‑нибудь на окраине поместья маркизов де Баррас.
– Теперь, княжна, это уже ваше поместье, – кажется, пришла в себя Агриппина.
– Зачем же на окраине? – наконец обрёл голос и воспрявший духом Эмиль. – Мы можем похоронить мосье Флоримона в том же склепе, где лежит его отец, маркиз Антуан. Приедем на той самой закрытой повозке, на какой молодой маркиз возил свою контрабанду, никто ничего и не заподозрит. Вдова‑то всё ещё в трауре…
Он сделал паузу, видимо, соображая, что же это была за контрабанда и если она существовала, то куда делась?
А Соня мысленно похвалила себя за то, что она открывала ход в подземелье, когда Эмиля рядом не было. И закрывала тоже. Всё‑таки пора ей привыкнуть думать не только о том, что в сей момент находится перед глазами и под ногами, надо уметь смотреть вперед и просчитывать все возможности, а иначе потом будешь кусать локти, не в состоянии случившегося исправить. Чего далеко за примерами ходить? Вот совсем недавно…
– Купим цветов, побольше, завалим ими всю карету – никто не усомнится, что вдова, – Эмиль красноречиво посмотрел на Агриппину, – горюет и чтит память мужа. – У нас есть деньги на цветы?
Он обращался к княжне, признавая ее за хозяйку.
Агриппина, что ни говори, воспринималась им всего лишь женщиной, у которой он был первым и единственным мужчиной. По крайней мере, пока. Причем после его «работы» над нею девушку должны были продать куда‑то в Европу, где она стала бы ублажать какого‑нибудь богатого вельможу, а то и не одного…
Собственно, Эмиль ничего подобного вслух не высказывал, но Соня отчего‑то понимала его отношение к Агриппине именно так. На месте своей бывшей крепостной она отправила бы его куда подальше, чтобы никогда больше не видеть, но Агриппина…
Что ни говори, она другой крови. У неё это, можно сказать, вековой инстинкт: прощать своего мучителя, считая, что его присутствие угодно богу. Не в смысле награды, а в наказание. Мало ли как это объясняют себе обиженные и угнетаемые…
Если уж на то пошло, Эмиля можно было сравнить с ювелиром, в руки которого попал неограненный драгоценный – или полудрагоценный – камень, которому он путем огранки был должен придать соответствующий блеск. Многократно увеличив при этом стоимость камня…
Выходит, в глубине души Эмиль относился без особого почтения к женщинам, которых превращал в покорных рабынь и умелых любовниц. Агриппине ещё повезло. Не будь рядом Софьи, вряд ли она так легко отделалась бы. На стене в той комнате, где с нею занимался Эмиль, висел устрашающего вида хлыст.
И Соня не уверена, что вешали его только для вида…
Пусть Агриппина и была замужем за настоящим маркизом, и сама звалась маркизой, всё равно каждую ночь Эмиль мог брать её столько, сколько хотел. И всякий раз она принадлежала ему безраздельно…
Нет, опять Соня чересчур категорична. Пожалуй, то, что старый маркиз на ней женился, подняло Агриппину в глазах Эмиля и поставило с ним на одну ступень. Теперь он, скорее всего, воспринимал девушку разве что как подружку, но и не как хозяйку.
Иное дело княжна. У него в постели случались женщины‑аристократки, но господином над ними Эмиль был лишь временно, пока они были связаны и не могли противопоставить ему ни свою силу духа, ни свое благородное могущество. Обучение таких женщин Флоримон держал под личным контролем, Эмиль всегда это знал и не позволял себе с ними ничего лишнего…
Вот что сочинила Соня по поводу единственного вопроса Эмиля, есть ли у нее деньги для покупки цветов.
– На цветы найдем, – сказала княжна.
Эмиль ей поклонился, словно она этими словами его облагодетельствовала.
Отчего‑то её побаивался сам маркиз Флоримон, который очень редко кого‑то боялся. А вот Эмиль в ней никакой особой силы, кстати, не усматривал. Скорее всего, маркиз видел в этой русской аристократке что‑то, что с первого взгляда трудно углядеть…