Сейчас он подумывал о новых высотах, что было не так просто для полного генерала, графа и министра, кавалера высших орденов, члена горсовета и просто богача, но Александр справился, сказав себе «неплохо бы стать князем». Без ясных целей себе жизни этот человек не представлял. Война не пугала его абсолютно, за все годы службы он наглядно убедился в том, что награды раздаются всегда, выигрывает армия или проигрывает (первый свой орден он получил за Аустерлиц), а в возможность действительно серьезного поражения России Чернышёв не верил, как не верил любой прошедший войны против Наполеона. Россия просто не могла проиграть защищенная расстояниями, климатом и населением.
Государь желал воевать? Пусть. Он, Чернышёв, его полностью поддержит. Конечно, в ведомстве были определённые недочёты, какие-то ружья не стреляли, где-то недоставало сапог и прочей амуниции, местами был недобор людей, но к войне вообще нельзя полностью подготовиться, что же такого если вскроются некоторые недоработки? К тому же, всё познаётся в сравнении, у моряков дела обстояли много хуже, отчего и возникла идея подставить перед очи императора флот, после чего тот не станет сильно ругать армию.
Обсуждение вели втроём, кроме военного министра был приглашён главный дипломат страны. Нессельроде так и не дождался обещанных доказательств прямой вины французского правительства, хотя он знал, что Бенкендорф почти буквально роет землю, отчего вообразил будто Николай остыл и отказался от безумного, по его мнению, замысла. Увиденное и услышанное обескуражило. Государь принял их в своём кабинете, весьма холодно поздоровавшись с ним и значительно теплее с военным министром.
Карл всё понял. Ощущение надвигавшейся катастрофы охватило его. Николай жаждал крови. Война категорически не вписывалась в представление министра как решение проблемы, но государь считал иначе. Николай был напуган, по-настоящему, но как император, а как человек лично смелый пребывал в бешенстве от собственного испуга. От слабости он защищался гневом, и Нессельроде не знал как изменить это.
«Никогда бы не подумал, что читать в душе государя словно в открытой книге может стать мучительным. — пришла ему мысль. — Но как объяснить человеку то, что тот не хочет понимать?»
Ход мыслей императора действительно был ясен ему как божий день, здесь министр себе не льстил. Николай заговорил о необходимости реставрации во Франции, занятии столь же частом как революции в той стране. Монархии в его понимании были непримиримым врагом тайных обществ, а любые указания на ложность данного постулата парировались тем, что иные монархии ложны, да и не монархии вовсе, лишь притворяющиеся таковыми. Вернуть в Париж монархию истинную — вот что перекроет кислород всякого рода обществам, как минимум отвлечет на себя все силы и внимание. Создать врагу ещё одного врага между ним и собой. Наивность, даже нелепость подобной логики казалась Карлу очевидной, чтобы не сказать больше, но совершенно не казалась таковой государю.
Чернышёв, между тем, продолжал:
— В случае некоторых сложностей по доставке нашего экспедиционного корпуса, мы получим время на доведение его до порядка. Таким образом время выиграем дважды, оно станет нашим союзником. Сперва в том как скоро окажемся в виду неприятеля, а я напомню, что от Амстердама до Парижа около пятиста вёрст. Затем в том, что покуда наши войска усиливаются, противник будет терять силы.
— Терять? Терять, граф, вы уверены? — скрипучий и насмешливый голос Нессельроде заставил его вздрогнуть от неожиданности.
— Разумеется, Карл Васильевич. Как может стать иначе?
— Поясните свою мысль поподробнее, граф, окажите любезность. Знаете, я дипломат и не всегда успеваю за военной логикой.
— Извольте, ваша светлость — опомнился Чернышёв, раздасадованный, что перед лицом императора его зовут графом, тогда как он не может позволить себе подобной фамильярности к человеку обходящему его по старшинству в произведении, титуле и возрасте.