— Нет! Нет, нет и нет! Ни в каком виде. Никаких больше ложных царей. Царь должен быть настоящий, наш, русский. Земский Собор всё решит. Признаюсь, у меня есть кандидатура устраивающая всех, но я могу и ошибаться, потому придержу её до поры в тайне. Уж не взыщите.
— Неловко вышло, прошу простить.
— Ничего. Так о чем мы, Пётр Романович?
— Романовы не отдадут власть даром. Прольётся кровь, начнётся… великая замятня, как в Орде.
— Гольштейн-Готторпы, коих вы отчего-то зовете Романовыми, не отдадут власть даром, это верно. Немцы вообще люди упрямые. Но и мы не лыком шиты. Да и выбора нет.
— Отчего так? Вот вы, лично вы, чем питаете столь сильное отвращение к династии, что готовы пойти против присяги, вы, потомственный военный?
— Вы, выходит, не верили мне? Но я вовсе не шутил говоря, что немцы ведут нас к пропасти.
— К пропасти…
— Мы во-многом перестали быть русскими и не стали немцами. Эти игры в якобы «цивилизацию» дурно закончатся, можете поверить. Да что верить, разве сами вы не видите как обстоят дела? Народ в забитом состоянии, дворянство в не сильно лучшем. Да, у нас есть мясо на столе и даже вино, а хлеб мы нередко швыряем собакам, но какой ценой? Народ глядит на нас как на чужеземцев, а немцы во власти, причём особенно те из них, что изображают русских, как на разодетых, но представителей народа, тот же скот, чудом выучивший французский. И то, отнюдь не поголовно.
— И спасти нас может только Земский Собор!
— Совершенно верно, Пётр Романович, ваш скепсис неуместен.
— А вы не ответили на мой вопрос. Что Николай, Александр, Гольштейн-Готторпы сделали лично вам? Вы командуете эскадроном в первом полку империи, ваши братья служат с вами. Ближе вас к трону нет никого. От чего вдруг подобное преторианство?
— Личное? — оскалился Аркадий, обнажая ряд крепких белоснежных зубов. — Есть и Личное, пусть я и отвергаю его. Поверьте, я не из тех кто может испытывать восторг и вообще любое иное чувство кроме гадливости от положения родной сестры и бывшего положения тётки. Вот уж близость к трону, что дальше некуда! Одна любовница отца, другая сына. Я присягал быть опорой для трона, верно, как и вы. Но есть вещи которые не прощаются, как говорил один француз.
— И вы из-за этого?! — ошеломленно воскликнул Безобразов.
— Тише вы, тише, — недовольно прошипел Аркадий, — конечно, нет. Но вы хотели личного — вот вам личное. Хотя не в нем дело. Эх, была не была. Приоткрою завесу тайны. Помните пожар в Зимнем?
— Ещё бы! — Безобразов не мог не заметить, как подобрался его собеседник. Взгляд Аркадия стал острым как бритва.
— И вы ещё, со своим гениальным другом вынесли из дворца некие ружья?
— Было дело.
— Эх. Если бы мы не торопилась так, если бы знали где искать. Ведь всё было в руках…
— Кстати, давно хотел спросить, как вы убили стражу? Она была приколота как бабочки.
— Так и была. Шпагами.
— Но куда делись эфесы?
— Отломали. Шпаги были старинные, эпохи первого Романова. Они известны чья кого. Но без эфесов просто куски железа. Одновременно как послание. Если поймут.
— Гм.
— Но если бы тогда фузеи попали к нам в руки, то изменилось бы всё.
— Да что такого в тех ружьях?
— Это не ружья, а тайники, разве вы не поняли? — Аркадий глянул с откровенным подозрением не насмехаются ли над ним. Пётр, напротив, был совершенно серьёзен.
— Нет, это я понял. Но что именно?
— Многие знания. Во многих знаниях печали ещё больше. Вы действительно желаете знать? Извольте, я расскажу. Только потом не ругайте меня за это.
— Вы мне настолько доверяете или уверенны, что я не передам это знание дальше?
— И то и другое. Есть и третье — все равно придётся обнародовать. Так что же, вы готовы слушать?
— Вполне.
— Тогда начнём все же со Смуты, сколь неприятно бы мне это не было.
Безобразов откинулся на стуле, располагаясь удобнее. Фигуры за дверью замерли, стараясь целиком превратиться в слух.
— Даже не сразу со Смуты, а несколько ранее. С 1590 года от Рождества Христова по новому летоисчислению…
Глава 19
Безобразов невольно преуменьшал своё понимание раскладов в настроениях высшей знати империи. Виной тому была привычка к иерархичному строению общества, осознание, что место его рода невысоко. И его личное место тоже. Он помнил, что не входил в условную «тысячу» главных сановников, но забывал, что входил в касту военных офицеров, которые так или иначе нередко находились рядом с событиями. Масштаб войн с Францией стянул таких как он в если не единое целое, то особое состояние того, что в будущем пытались подчеркнуть словами «менталитет» и «субкультура», когда некая общность видна, но как описать её не утонув в примечаниях и исключениях — непонятно. Все военные — одно, но есть пехота и кавалерия, есть гарнизоны, есть гвардия, а в гвардии есть… мирное время делит людей, военное — объединяет. Улан смотрел на кирассира не без чувства превосходства, но теперь где-то звенело в голове, что они, кирассиры, не идут ни в какое сравнение с ними, с уланами, но полки столько раз вместе бились, что можно и простить неуклюжесть.