Накатавшись, государь объявил жмурки, одну из любимых своих игр. Ведущим, по традиции, стал лично. Николаю завязали глаза. Выждав положенное время (минуту, секунда в секунду), дав возможность прочим рассыпаться по зале, император широко расставив руки объявил:
— Кого же я сегодня зажмурю?
После чего стал рассекать по залу широчайшими шагами напоминающими прыжки. Первой попалась юная Лиза Белозерская, княжна и симпатичная девушка с озорными глазами. От волнения и испуга бедняга лишилась сознания едва только монаршая ладонь цепко ухватила её. Все были очень довольны. По правилам, водить дозволялось исключительно мужчинам, потому государя сменил шеф жандармов.
Ловили так друг друга не менее часа, Степан успел прийти в себя от чувства сюрреализма и, в свою очередь, с любопытством наблюдал. Отметив, что действо явно привычное, он заметил и то, что участники выглядели не то что довольными, но почти счастливыми. Исчезли (почти) каменные лица с твёрдыми подбородками и вздернутыми носами, ушла церемонность.
«Надо же, — подумалось ему, — совсем как живые люди. Вот сейчас шеф жандармов изловил министра финансов, а тому и не страшно. Улыбаются, краснеют, веселятся. Когда еще прапорщик сможет облапить Великого Князя, даром, что сам князь? Да Михаил Павлович за неверно повернутую пуговицу способен разжаловать и на Кавказ отправить. А сейчас нет, сейчас его за эполет хватать можно хоть зубами».
Вечер, однако, только начинался.
— Когда гореть будем, спаривайтесь со мной, Степан. — шепнула раскрасневшаяся Долли. Она вся пылала набегавшись. Степану показалось, что он ослышался.
— Простите?!
— Горелки! — объявил император Всея Руси. Участники, впрочем, первым делом потянулись к буфету для подкрепления сил. Степан впервые здесь увидел бутылки водки во льду. Шампанское, ликеры, икра в вазочках, прочие закуски не слишком подходящие ко времени поста (подразумевалось, что среди приглашенных могли быть люди разного вероисповедования. Таковых нынче не было, не считая Нессельроде, а на собственные нарушения господа закрыли глаза), рыба и маленькие пирожки, морсы и квасы — самый роскошный шведский стол, что был возможен.
— Вы бы не увлекались.
«Да что ты прицепилась? — подумал Степан. — не жена мне, чай. Рыба-пила какая-то, мозгоклюйка».
— Здесь душновато, ваше сиятельство, не находите?
— Заботитесь о вашем протеже? — насмешливо заметил оказавшийся рядом Барятинский. — Но и вы поймите, нарежетесь как свинья, даме потеря, а нам огорчение.
Степан промолчал, испытывая острое желание заехать кулаком по наглой княжеской физиономии. Если что и начало раздражать его сегодня, так именно ревнивая молодёжь. Сановники видавшие виды отнеслись к нему как и при предыдущих случаях — как к двигающейся говорящей мебели. Молодняк воспринял отрицательно. На интуитивном уровне — как конкурента. Не имевшие пока высоких чинов, и оттого воображавшие как презирают их, юные отпрыски знатных фамилий важничали перед ним как старожилы перед новичком.
«Борзеют духи. Может „лося“ пробить? Не поймут-с, дворяне. Жаль». — подавил он вздох, опрокидывая четвертую стопку.
«Нет, правда, а что будет? Икорочка, кстати, волшебная. Очень вкусно. На дуэль вызовут? Так я руками разведу, не дворянин пока, какая тут дуэль! На кулачках только… Это мысль! Прости меня, Долли, но ты тоже душнила. И государь прости. И государыня… надеюсь простит. Решено. Если какой юный павлин или страус заденет, на ногу наступит, толкнет неловко, или ещё как, то и я в свою очередь проявлю неловкость. Что вы хотите от мужика? Где ловкости набраться? Левый коронный, правый похоронный! А если толпой набросятся? Гм. Кажется, не только икорочка, но и водка здесь волшебная. Эк распушился. Ладно, Долли, держу себя в руках. Кстати, отчего она перешла на „вы“? И здесь этикет? Надоело».
Император вышел в центр зала, достал откуда-то платок, вытянул с ним руку и объявил:
— Спаривайтесь!
Степан поперхнулся, ошарашенно оглядываясь. В зале началось движение. Мозг лихорадочно заработал, и, к немалому облегчению, выдал ответ, что речь идёт лишь о разбивке на пары.