— Давайте подождём, что скажет Степан, — предложил Пушкин.
— Степан скажет, что таких друзей — за… один орган да в музей, барин, — отозвался мужик, закончив чтение и начав заново.
— Зачем вы дали ему письмо? — Насупился ротмистр, но Пушкин только ухмыльнулся.
— Я показал вам это творение больного разума потому, что вы должны согласиться со мной, Петр, и согласиться добровольно, что давать письму ход нельзя.
— Что вы имеете в виду, кузен?
— Что автор — ненормален. При том обладает большой властью и силой. Доказательства лежат перед нами. И дать письму ход по инстанциям — значит подвергнуть вас опасности.
— Почему вы так думаете?
— Письмо я изучу поподробнее, но сразу могу сказать, что логика этого человека искажена и отравлена. Возможно, он фанатик. Упоминает некую организацию, все эти братья, люди, разум, человечество…
— Неужто масоны? — удивился Безобразов.
— Боюсь, что нет, мой храбрый друг, масоны действуют иначе, да и друзей у меня там… Откуда вы, к слову, знаете, что они ещё действуют, ведь масонство запрещено? — смог улыбнуться Пушкин.
Безобразов пожал плечами, видом показывая, что, мол, тоже ему секрет.
— Нет, я понимаю одно: вам нужно держать ухо востро, Александр, раз дело не в случайных душегубах, не в проворовавшемся Михайле, а в чём-то большем. Из Петербурга всё идёт.
— Думаете?
— Уверен. Вся дрянь оттуда. С жиру бесятся. И, кстати, пока не забыл — я принимаю ваше предложение о поступлении на службу, о которой вы говорили. Или, вернее, так и не сказали ничего толком.
— Вот как?! А Маргарита Васильевна не станет перечить?
— Баба?! Мне? Перечить?! — изумился ротмистр с тем оскорблённым видом, что так любят принимать находящиеся под каблуком у супруг мужья, когда кто-либо подвергает сомнению их главенство в семье.
— Не обижайтесь, Пётр Романович, я лишь беспокоюсь о вашем домашнем счастии.
— Пустое, кузен. Засиделся я дома, а так, быть может, и не скучно получится. Сдаётся мне, что… а, впрочем, не важно. Я согласен!
Мужчины пожали друг другу руки и раскланялись.
— Но я так и не понял, почему вы желаете утаить письмо от властей?
— Потому что его автор будет явно разочарован обратному.
— Гм.
— И ещё… Знаете, кузен, отчего я так сорвался в Болдино ночью, при всех ваших разумных доходах?
— Нет, но если желаете объяснить, то был бы искренне признателен.
Пушкин взял его под руку и отвёл шагов на двадцать от Степана, перечитывающего письмо раз уже в третий, с каким-то жадным вниманием.
— Я испугался, — прошептал Пушкин, — и был очень зол на себя.
— Испугались? — столь же негромко ответил Пётр. — Но чего именно?
— Денег, кузен, денег. Странно звучит, понимаю, но вся эта странность, ситуация… будто искушает меня кто. Так не бывает, показалось мне: долги, долги, безденежье, и вдруг — сокровище. На вот, держи миллионы! Ещё и Степка этот странный, вся подача… Да сразу после того, как старуха с косой на волосок от меня прошла! Я и струсил.
— Но чего?!
— За всё нужно платить, Пётр Романович, за всё. Вот и почудилось мне, как нашептал кто-то, втемяшилось вот… Что согласись я — и писать не смогу после этого. Дара лишусь.
— Ну уж вы скажете, кузен. Какая здесь может быть связь?
— А такая. Я ведь уверен был, что чемодан с бумагами сгорел с усадьбой, вот и вообразил себе, что стоило мне только задуматься взять деньги, как предупреждение свыше — «не надо».
— А что в том чемодане, кстати?
— Об этом потом, Пётр Романович, после.
Подошёл Степан.
— Да уж, — заявил он, возвращая письмо барину, — вот вам и случайная дуэль на Чёрной речке.
— Ты о чём?
— Ой, извините, машинально ляпнул что-то, барин. Оговорился. Романов начитался, смешалось всё в головушке. Виноват.
— Ну-ну.
Глава 11
В которой выясняется, что красиво жить не запретишь
Петербург Степану нравился, что бы он там ни говорил. Нравился тем сильнее, чем меньше он желал в том признаваться. Москвич в прошлой жизни, привыкший к пикировкам на тему «какой город лучше», с прошитой в подкорку убеждённостью о полном преимуществе златоглавой, страшно разочарованный от посещения Москвы 1833 года, где ему было тяжко даже ходить, он безошибочно чувствовал в Санкт-Петербурге то, чего ему так недоставало в деревне, — столичного духа, столичного лоска, надменности и безразличия к человеку, сочетаемой с вниманием и комфортом.
Удивляло, как мало попадалось на глаза женщин. Степан не знал, что их и была едва ли треть от населения, но скажи кто ему эти цифры, не поверил бы и в эту многочисленность.