Императорский Михайловский театр, совсем новое, недавно открытое для широкой публики заведение, ставил произведение тридцатилетней давности, драматурга Василия Фёдорова, любимое многими «Русский солдат, или Хорошо быть добрым господином» — о взаимоотношениях помещика со своими мужиками. В нём помещик по фамилии Добров, человек очень добродетельный, по причине этой добродетели испытывает нужду в деньгах и находится на грани разорения. Крестьяне, проведав о беде барина, все как один решают помочь и собирают средства. Но помещика выручает солдат, когда-то давно сданный им в рекруты. Этот славный человек, уже инвалид на пенсии, приносит барину полную драгоценностей шкатулку, добытую им на войне. Барин умиляется — так тут ещё и крестьяне приносят десять тысяч рублей серебром, которые собрали, продав всё своё имущество. Барин уже не умиляется, он растроган. В порыве благодарности он предлагает вольную крестьянскому старосте, чем приводит того в испуг. Крестьянин категорически не желает на волю, боится, что барин его отпустит и умоляет этого не делать, в конце концов убедив помещика отменить решение.
Публика была в восторге, трижды вызывая актёров на бис и завалив сцену цветами. Некоторые из стариков, в мундирах ещё екатерининской эпохи, не могли сдержать слез. Сейчас они были уверены, что так всё и происходило, и жалели о прошедших временах, с естественным превосходством поглядывая на куда менее счастливых современников.
Петру выступление тоже понравилось — он сам не знал, почему. Было в нём что-то доброе, чего так порой недоставало в суматохе повседневности с её ворохом мелких проблем. По этой ли причине или другой, но ротмистр позволил старым приятелям (так устроены театры — в них непременно наткнёшься на сослуживцев, которых не видел много лет и менее всего заподозрил бы в любви к искусству) увлечь себя «на вечер» к графу «У», совсем ещё молодому повесе, так нуждающемуся в положительном примере старших товарищей.
Безобразов, подобно многим дворянам — даже не слишком богатым и знатным, чувствовал себя в Петербурге словно в игрушечном военном лагере, по чьей-то воле обустроенном в прекрасное имение, где было всё, где были все и где он сам был как «у себя». И жизнь наглядно подтверждала это чувство: вот он прошёл шлагбаумы, очутился внутри, без труда отыскал, где ему жить, где отдыхать, бесспорно найдёт, где служить, а пока едет приятно провести время в одно из сотен ежедневно используемых для этой цели мест.
Долго добираться не пришлось, молодой граф У. обитал в просторной квартире на пятнадцать или шестнадцать комнат на Конногвардейском бульваре. Гостей встречал швейцар, рослый детина в роскошной ливрее, рождённый, если судить по лицу, в одном из кантонов между Тулой и Нижним Новгородом.
К моменту явления новых гостей дым уже стоял коромыслом, людей было очень много — не менее трёх десятков мужчин, не считая лакеев, большей частью в форме (хотя попадались и штатские), которые ели, пили, смеялись, курили, ходили из комнаты в комнату, топали сапогами, звенели шпорами, играли в биллиард и карты. Сам граф, действительно молодой человек с благородным лицом, старался делать всё сразу. «Обычная история, — подумал тогда Пётр, — юноша желает казаться взрослым, для чего предоставляет свой дом на разграбление этой саранче». Опытный глаз военного сразу отметил главную особенность данного сборища — развязность манер участников, редкую даже для самых дружеских вечеров.
К столу он не притронулся, очень уж тот был «обглодан», а лакеи, судя по всему, заботились лишь о замене опустевших бутылок и разбитых бокалов.
«Без скандала не обойтись, — понял Безобразов, — так встретим его достойно!» После чего спокойно сам налил себе хорошую рюмку водки.
Люди действительно вели себя некрасиво. Развязность коробила. Кто-то перебивал рассказчика и хохотал тому в лицо, другой держал соседа за воротник, третий стоял, пошатываясь, с открытыми бутылками шампанского и нечаянно плескал его на пол, а иногда и на штаны проходящих мимо. Четвёртый говорил с набитым ртом, пятый взял рукой без перчатки кусок сахару, шестой дважды за минуту наступил кому-то на ноги, седьмой выбил трубку в пустую тарелку, восьмой… Вскоре Пётр понял, что так его смущало: не было ни одного исключения, ни одного человека, кто наглядно не нарушал бы писанные и неписанные правила этикета. Вот это было действительно необычно — в жизни он успел повидать всякое и считал себя весьма снисходительным к слабостям находящихся под влиянием Бахуса, но подобное неумение держаться впервые наблюдал у всех сразу.