Пушкин, отнюдь не считавший, что «холоп» действовал нечестно, хотел возразить и поставить на место зарывающегося купчину, как Степан уже выпалил:
— Согласен.
— Слово сказано! — поспешно ухватился купец. — Согласны, ваше благородие?
Александру ничего не оставалось, как согласиться.
— Ты что творишь? — зашипел он на Степана, отведя того в сторону. — Да они сейчас громилу двухсаженного выставят.
— Пусть, — беспечно отвечал тот, — зато повеселимся, барин. Ишь, что удумали! Уворачиваться — грех! А впятером на одного напрыгивать не грех, значит.
Купцы не подвели, предложив в поединщики огромного дюжего парня ростом на голову выше Степана. Тот, если и смутился, вида не подал.
— Не переживайте так, барин, — заметил он хмурящемуся Пушкину, сплевывая на снег — ещё поглядим. Чем больше шкаф, тем громче падает, как говорят у нас в Нижегородчине.
Бросили жребий. Первый удар достался Степану. Он же оказался и последний. Здоровый парень рухнул в глубокий нокаут, к огромному разочарованию поспешно ретировавшихся купцов.
— Вот так вот, — подвёл итоги Степан, — всего выходит тридцать тысяч как с куста. Неплохо, да, Александр Сергеевич?
Пушкин, однако, отказался брать себе деньги за поединок, почти насильно всучив их «холопу».
— Стенка на стенку ещё ладно, да и не ставил бы я без твоих уговоров, — объяснил он своё решение, — так много, во всяком случае. А вот второй раз — это полностью твоё.
— Но, Александр Сергеевич, — возразил тот в ответ, — уступи я, платить пришлось бы вам.
— Ну и что?
— Потеряли бы вы, а приобрёл я? Нелогично.
— А разве ты не крепостной мой?
— Крепостной.
— Так значит, ты — то же самое, что и я, — Пушкин дал понять, что разговор окончен. Степан не слишком понял барскую логику, но деньги взял.
Приближался вечер. Город всё сильнее погружался в темноту и окутывался гастрономическими ароматами, улицы понемногу пустели. Рождественский вечер — домашний праздник. Степан, за неимением семьи, задумывал провести его в одиночестве, но не судьба. Сегодня и у него был гость.
— Вот уж не думал, что встречу Рождество в столь славной компании! Сядем за стол или у камина? Пить будем вино, или душа ваша чего покрепче требует?
Никита Козлов мрачно разглядывал пройдоху, как он не стеснялся звать Степана прямо в глаза, а то и ещё посильнее.
Помнящий «Сашу» с пелёнок, приставленный к нему за верность и трезвость в качестве «дядьки», он невзлюбил Степана, отреагировав на появление «выскочки» рядом с обожаемым, «его», барином, как старая собака реагирует на появление в доме новой.
— Как там дома у вас? — участливо продолжал Степан, действительно впечатленный подобным визитом. — Довольна ли барыня, барин?
Он не нашёл ничего лучше, чем поднести Александру, — то есть положить в подарки, что под елью, две пары пистолетов. Дуэльные, немецкие, великолепной точности боя, и пару дорожных двуствольных изумительный работы тульского мастера. Подарок для барыни волновал больше, ибо в его случае Степан не смог удержаться от определённого сарказма. Но оказалось, что Никита не по тому случаю. «Дядька» молча поставил на стол большую, в четверть, бутылку водки и с некоторой торжественностью произнес:
— Вот что, анафема. Слушай сюда. Мы говорить будем. В такую ночь врать ни один чёрт не сможет. Вот сейчас я и разузнаю, что тебе, проходимцу, от барина нашего нужно. Понятно?
«Понятно, — подумал Степан, — выяснять будем, кто из нас барина больше любит. Эх, Россия. С Рождеством тебя, Русь-матушка!»
Глава 14
Бал с мужиками
— Я на такое пойти не могу! То ведь бунт! Не-мыс-ли-мо! Мятеж! Разврат! И не уговаривай, сила анафемская! Нет, как надумать такое возможно? Да веруешь ли ты в Бога?!
Степан блаженно щурился январскому солнышку, развалившись в кресле у оконца, и с наслаждением внимал горячей речи нового друга. Никита Козлов, что называется, «попался», пообещав с хмельных глаз лишнего, и теперь не знал, как отвертеться.
— Но ведь ты обещал, Никита, как же теперь в обратную идти? — мягко упрекал Степан, раскуривая трубку. Квартира осталась в его распоряжении ещё на год — на случай «посещений Петербурга», как выразился Александр, подписывая новый договор с арендодателем. Что управляющий намерен пребывать в столице куда дольше, чем в Болдино, Пушкин понял, но ему так было лучше, и он согласился на «просьбишку».
— Обещал! Что с того! С пьяных глаз ведь, Стёпа, — как-то жалобно тянул Никита, — что только не скажешь с этой водки проклятой, а?