— С пьяных ли, с трезвых, а спорил ты знатно. Ни в грош не верил. Насмехался. Грозился, божился, а как до дела — так в кусты? Нет, брат, не годится. И потом, — Степан подался вперёд в кресле, бросив на Никиту взгляд, в котором тот узрел сотню бесов и отшатнулся, — не поверю я в то, что самому тебе не хочется на живого Царя посмотреть. Не издали, не «ура» кричать, а вот как мы с тобой сейчас. Рядышком.
Никита страдал. Предлагаемое Степаном, будь он неладен, было слишком невероятным, дерзким, рискованным, шальным, глупым и дьявольски заманчивым. Внутренне он чувствовал, что согласится, что не сумеет отказаться, но именно от осознания того, что всё всерьёз, захватывало дух и заходилось сердце. С перепугу он выстраивал бастионы из доводов против, стараясь возразить как можно больше, чтобы, когда Степан разобьёт их, дело уже не казалось настолько страшным.
А предлагалось ему не более и не менее как принять участие, хотя бы просто посетить бал-маскарад в Зимнем дворце, традиционно даваемый императором, на который приглашались не только дворяне, но и люди купеческого и мещанского званий.
Традиции было едва не век, со времен весёлой государыни Елизаветы Петровны, обожавшей праздники самого разного рода.
Событие, неизменно поражающее иностранцев (во многом для того и поддерживаемое), заключалась в том, что в первые дни нового года проводился грандиозный бал, демонстрирующий искреннее единение правящего и податного сословий, а также всеобщую любовь к монаршей особе. Пригласительные билеты раздавались в огромных количествах, от двадцати до сорока тысяч, для получения хватало заявки. Провести их строгий учёт было совершенно невозможно. Записывались первый входящий и последний выходящий, прочее же отпускалось на веру в природную склонность русского человека к законности, ну и на волю Божию.
Степан, пообещавший легко устроить встречу с царём прямо в царском дворце и вызвавший этим у Никиты гомерический хохот, попросту купил два пригласительных билета у должных ему третьегильдейских купцов.
Увидев эти билеты, специально подготовленные тёплые длиннополые фраки «сибирки», круглые шляпы — то, в чём недворяне ходили на подобные мероприятия — уверившись, что всё всерьёз, Никита лишился дара речи. Обретя его вновь с помощью рюмки русской, он набросился на Степана с обвинениями в святотатстве, сумасшествии и разбойничьих замашках. Степан же слышать ничего не желал, твёрдо решив идти и привести с собой Никиту и считая, что мысль о такой близости к царю перевесит остальное.
Так и вышло. В полдень Никита бранился, кричал, угрожал, взывал к разуму, умолял, напоминал об их холопском положении, стращал карами как на земле, так и на небесах, отказывался наотрез, грозился пресечь неподобающее силой, а уже к трём часам они вышли разодетые по случаю, сели в коляску и Степан назвал кучеру адресом Дворцовую площадь.
Доехать, впрочем, не смогли. Затор из колясок начинался ещё на подъезде к цели, потому приятели спешились и пошли сами.
Вид впечатлял: казалось, все извозчики города собрались тут. На деле же многочисленные коляски «простого люда», из тех, кто не мог себе позволить идти пешком даже к царю, занимали не более половины площади. Далее не пропускала цепь гренадер Преображенского полка, оставляющая место для прибытия экипажей господ. Те не спешили, и даже зная, что в этот день во дворце будут толпы «мужичья», не желали отказываться от привычного распорядка и приезжать раньше.
Народ уже запускали группами по сотне человек, считая приблизительно по головам. Давка началась серьёзная и обещала стать ещё большей. Это объясняло, почему в толпе из разодетых во фраки купцов и мещан так мало женщин. Не все были уверены в своих силах уберечь супруг и дочерей от чрезмерного знакомства с азартом нацелившихся на что-то людей, но встречались и такие, а их спутницы сверкали бриллиантами на роскошных нарядах.
Степан аккуратно вёл Никиту вперёд, весьма ловко протискиваясь в толпе. Им понадобилось не более часа, чтобы пройти мимо караула из дворцовых гренадер и попасть с очередной группой в святая святых государства Российского — Зимний дворец.
Все замолчали разом. Галдящие секунды назад гости притихли. Иорданская лестница поражала великолепием и видавших виды иностранцев, что уж говорить о людях простого звания. Даже те из купцов, что были здесь не раз, вновь чувствовали себя не «солью земли», а кем-то очень маленьким перед чем-то очень большим. Красота и сила, заключённая в этих ступенях, перилах, во всём помещении, придавливала. Никита так просто стоял, открыв рот.