Пушкин взял листок с какими-то квадратиками.
— А вот здесь, Александр Сергеевич, я на вас дюже надеюсь. Сие есть «кроссворд»!
— Хм.
— Сочиняются вопросы, ответы вписываются в квадратики, они пересекаются. Игра ума и знаний.
— Хмм.
— Любой сложности. Можно для детей, можно для взрослых. Можно по специальности или… да как заблагорассудится, можно. Крестьянские, купеческие, дворянские. Или не делить. Очень полезная идея, барин. Человек ведь загадки любит, многие страсть как любят. Вот эти кроссворды и пустить в народ. Хочешь не хочешь, а для ответа надобно слово знать.
— Любопытно. Действительно. И это ты сам придумал?
— А кто ещё? Ваш Никита, что ли, придумает? Всё сам, барин. И ещё посмотрите, как это для журналов полезно станет.
— Каким же образом? Ты что, хочешь в журналы такое печатать?
— Отчего нет? Вы, барин, писатель знатный, то всем ведомо. Но много ли в России читателей? Читать — ум нужен, привычка, сноровка, желание. Не всякому дано, да не всякий и захочет. А кроссворды любому зайдут. Вот испытайте, барин. Создайте журнал литературный, сколь угодно прекрасный, да издайте двумя номерами. Один — просто журнал, а другой — с кроссвордами. Листов хоть десять. И поглядите, как продажи пойдут.
Пушкин вздрогнул было на словах о недостатке в государстве читателей, но слушал внимательно. Он и сам не заметил, как разговор, им намечаемый в качестве выволочки Степану, а то и чего похуже, незаметно и быстро ушёл в деловую сторону.
— Думаешь, сильно повлияет?
— Ещё как, Александр Сергеевич, ещё как! Писатель вы гениальный, не примите уж правду за лесть. Но нет у вас в достатке деловой жилки.
— А у тебя, Стёпа, есть?
— Есть, барин. Неправильно это — хвастать, но ведь получается. Дела идут.
Пушкин задумался.
— Журнал — дело верное, но и недешёвое. На начало тысяч тридцать надо. Да, понимаю, что тебе это не деньги. И не говори мне здесь опять про «всё ваше, барин» — тебе не идёт.
— Так ведь…
— Степан! — Пушкин предостерегающе поднял руку.
— Ладно, барин. Но ведь без вас не выйдет многое.
— Так ли? Ты, Стёпа, мне голову не морочь. Давай по порядку. Скрепки — идея хорошая. Булавки твои — тоже. А что за торговля съестным идёт под моим именем? Я ведь, кажется, предупреждал тебя сперва докладывать, нет?
— Виноват, барин. Но то уже готово было к моменту, как вы сказали. А всё новое — как условились.
Степан прошёл к буфету и достал из него тарелку со странными ломтиками.
— Вот, барин. Отведайте.
— А это что ещё такое?
— Чипсы, барин. Картофель тонко порезан, обжарен, солью посыпан и готово.
Пушкин попробовал. Картофель он любил.
— Вкусно. Ей-богу, вкусно! Степан! Что же ты мне свои скрепки суёшь, а эдакое прячешь? И это тоже продавать мыслишь?
— Конечно, Александр Сергеевич! Выгода огромная! Вдвое от затрат — самое малое. И, уж не гневайтесь, вот сие блюдо мне хотелось бы назвать вашей фамилией. Картошка по-пушкински!
Александр скривился.
— Не кажется ли тебе, Степан, сын Афанасиевич, что «жилка», о которой ты в себе уверяешь, несколько пошловата?
— Так для народа ведь, барин. Но и без вас тяжко, опять же. Люди ведь что — они господам подражают. Вот бы вы, Александр Сергеевич, приём устроили, да всех чипсами угощали — молва бы пошла. Что молва — мода. Это страшная сила. Господская пища! И недорого… ну, относительно. Любой возжелает. А мы им и напиток продадим, солёное заедать.
— Ты и напиток придумал?
— Чего нет, того нет, барин. Но я работаю. Пока же можно чаем обойтись. Есть там мысль о пакетиках… Но да ладно, как созреет идея, так я вам немедля представлю.
Пушкин опустошил предложенную тарелку и с сожалением на неё посмотрел.
— Вина, барин?
— Не откажусь. Запить бы и впрямь надо.
Степан сходил в соседнюю комнату и принёс поднос с тремя бутылками вина, разного, на выбор.
— Красиво живёшь, Стёпа.
— Так вашей милостью, барин.
— Квартира-то как, устраивает? — не удержал шпильки поэт.
— Более чем, барин. Мне столько комнат и не нужно, одной бы хватило. Но, вы только не смейтесь, статус требует. Крепостной, не крепостной, а деньгам должен соответствовать.
— Это верно, — грустно улыбнулся Пушкин, — статус… я вот камер-юнкер теперь. Знаешь?
— Слыхал, Александр Сергеевич. И что с того?
— Да ничего. Пятый ранг! Его высокородие теперь. Иногда. Но звания дворцовых — всё, что ниже четвёртого — для детей.
— Как — детей? — не понял Степан.
— Для юнцов.
— Аааа…
— Такое вот «аааа», Стёпа. Вроде и наградили, а вроде как понизили. Но ничего, нам ли быть в печали? Ты, верно, ещё что придумал?