— Английский, какой ещё? Где ты учился, у кого? В том, что учён, смешно и сомневаться. Но и дурак.
— Не ругайтесь, Пётр Романович, — попросил Пушкин.
— Да как здесь не ругаться, кузен? — вскипел Безобразов. — Он ведь, страшно сказать, к государю подобрался чуть ли не как до нас с вами! Слыхал я, что этот ловкач сумел прямо на улице внимание на себя обратить. Всё рассчитал. Часы в дар получил. Золотые! Мужик! От царя! А этот, говорят, и глазом не моргнул. В карман сунул да пошёл.
— Действительно, Степан, ваше проникновение на маскарад — перебор, — с укоризной, но по-прежнему мягко, чтобы не сказать нежно, произнёс Пушкин, — ещё и Никиту с собой приволок.
— Так для отвода глаз, яснее ясного, — с жаром подхватил гусар, — Никита ведь образец верности. Какие шпионы, что вы, кузен. Два дурака, один Козлов, другой Баранов, вот так случайно во дворец прошли, к царю на расстояние руки!
— Никита говорит, что вы и после моего приказа по дворцу шастали. Верно ведь?
— Верно, барин, — Степан понурил голову, не зная, как объясниться в ситуации. Так и так выходило скверно.
— А зачем? Никита молвил, что ты лакея подкупил, на чердак вы забирались. Зачем же?
— Вам сказать правду, барин? — мужик с видимым усилием поднял голову и посмотрел в глаза Александра.
— Разумеется. Сам поведал мне однажды, что говорить правду легко и приятно. Ну же. Что ты хотел на чердаке?
— Корову посмотреть.
Ротмистр захохотал.
— Нет, кузен, бесполезно это так. Волчара матёрый, опытный. Издевается. Надо бы его отвезти куда надо, там с ним и поговорят как следует. С пристрастием.
— Но мы не звери, кузен! — возмутился Пушкин.
— А что делать? Добром говорить он не желает. Знать же надобно. Дело нешуточное, и не такие за подобное на дыбе висели.
— Но…
— Никаких но! Тем более что он не дворянин, по собственным словам. Как ни спросишь — крепостной мужик Пушкина, крепостной мужик барина. А коли так…
— Но нет, Пётр Романович, не могу я поверить, что нельзя обойтись без подобного! Знаю, что Стёпа сам всё расскажет, лишь только соберётся с духом. Это ведь тоже непросто.
Неизвестно, сколь долго могла бы продолжаться старая, как сыск, игра в доброго и злого полицейских, но закончилась она раньше, чем предполагали участники. Раздались шаги, скорее топот, и в комнату ввалился очень взлохмаченный Никита.
— Простите, барин, но вы говорили, мол, если что…
— Что?
— Царский дворец горит! Сильно пылает!
Господа вскочили.
— Здесь недалеко совсем, бежим скорее, Пётр Романович! Никита, лошади?
— Ждут, Александр Сергеевич.
— Хорошо, поспешим. А ты, Никита, охраняй его. Глаз не спускай. Если что — вот, — Пушкин дал слуге свой пистолет.
— Дай-ка я его получше свяжу, уж больно ловок. И нам спокойнее, — ротмистр дополнительно привязал Степана к столу, и господа выбежали из комнаты.
Никита, покряхтев, сел, понюхал недопитую бутылку вина и повернулся с Степану.
— Что, аспид, попался?
Глава 16
Первый пожар. Первая часть
— Папа, почему ты так любишь солёные огурчики?
— Потому что они очень вкусные, милая.
— Неправда, они не вкусные. Вкусное — это мороженое.
— Да, это тоже очень вкусно. Но я пообещал больше не есть его.
— Почему?
— Чтобы вам досталось больше, дети мои.
— Ольга! — императрица одёрнула дочь. Девочка поджала губы, принимая вид обиженной невинности. Николай бесшумно рассмеялся.
Здесь, за обеденным уютом, в Малой столовой Императрицы, он расслаблялся от служения. Бесконечный тяжёлый труд — вот как этот человек понимал своё звание государя, искренне печалясь и недоумевая тому, что чем больше он трудится, стараясь вникнуть в каждую мелочь — вплоть до рассмотрения формы пуговиц на мундирах, — тем больше дел требует внимания. «Всё они норовят возложить принятие решений на мои плечи» — вздыхал Николай, разгребая очередную стопку докладов и предложений. Служащие империи разных званий и рангов, происхождения и образования, казалось, не могли решить и пустяковых вопросов без монаршего одобрения. Николай много путешествовал по России и везде встречал в глазах одно и то же: преданность до самоотречения, готовность жизнь положить за Царя и Отечество, и чем ближе находился государь, тем более явственно это стремление проступало на лицах, усердие, за которое хотелось сразу наградить орденом. Но вот беда — почти каждый из этих прекрасных людей не знал, что же конкретно ему делать, без твёрдого указания с самого верха, отчего никто без оного указания и не делал почти ничего.