Бенкендорф был кем угодно, но точно не дураком. Он понял, что где-то дал маху, пообещав себе разобраться.
— Чем были убиты стражники, выяснили? — продолжал Николай.
— Да, государь, это выяснили. Их закололи рапирами.
— Рапирами?
— Так точно, ваше величество, рапирами. И весьма странными. Оружейник утверждает, что извлечённые клинки — от очень старых рапир. Семнадцатый век.
— Вот как. Это ведь странно, граф.
— Очень странно, ваше величество. И нет эфесов — видимо, их сломали, чтобы нельзя было определить принадлежность клинков. Возможно, рапиры фамильные.
— К чему такие сложности? Зачем ломать свои фамильные реликвии вместо того, чтобы просто заколоть несчастную стражу и вернуть клинки в ножны?
— Это одна из загадок, ваше императорское величество.
— Загадки, сплошные загадки. Неизвестные убийцы в моём кабинете, пропавший Клейнмихель, сам пожар, наконец. А отгадка на них одна — кому нужно такое, кто мог, пусть под прикрытием бедствия, добраться до моих покоев? Что до огня — я всё-таки не понял, почему произошедшее в рабочем кабинете непременно указывает на поджог? Разве не могло здесь быть простое совпадение? Или даже так: услышав о возгорании, некие заговорщики — а что здесь заговор, я лично не сомневаюсь — решили воспользоваться удобным моментом?
— Нет, ваше императорское величество, позволю себе быть категоричным. Такое совершенно невозможно.
— Но почему?
— Подобных совпадений не бывает на свете, — Бенкендорф упрямо мотнул головой, — ладно войти в пустой, брошенный кабинет. Но так, с кровью, да ещё и ловкостью театральной труппы — простите, государь, за пошлость сравнения — нет, невозможно. И Клейнмихель пропал.
— Похоже, ты прав. Прав, — Николай тяжко вздохнул и задумался.
— Ваше императорское величество, — решился наконец шеф жандармов, — я рискну вызвать ваш гнев, но если бы вы оказали содействие…
— Что такое?
— Если бы вы только предположили, что именно искали злоумышленники…
— Дорогой граф.
— Понял, ваше императорское величество, молчу.
— Ну и молодец. Ищи лучше. Весь Петербург переверни, но достань мне их. Господь поможет. Ищущий да обрящит, знаешь ли.
Бенкендорф понял, что победил. Нет, положение оставалось сложным, но теперь в вариантах будущего показалась и светлая полоса. Он будет искать и найдёт что-нибудь, что высоко оценит государь. Неудача приведёт уже к непременной отставке, успех же — к укреплению позиций и, возможно, чем чёрт не шутит, к четвёртой ленте столь желанного ордена Андрея Первозванного.
— От Сивиллы нет известий? — вернул его в реальность император.
— Жду к вечеру, самое позднее — завтра утром, государь.
— Немедленно ко мне по получении. Пусть даже она скажет, что представления ни о чём не имеет. Ясно?
— Так точно, ваше импер…
— Не шуми. Ответ и указания я напишу ей лично.
Бенкендорф с пониманием кивнул. Сивиллой являлась его родная сестра, прозванная так ещё предыдущим императором, известным знатоком женщин, считающим, что по уму и неженской ловкости Доротея, как её звали, даст фору большинству мужчин дипкорпуса. Обворожительная супруга российского посла в Лондоне, благороднейшего князя Ливана, человека безукоризненных манер и воспитания, рыцарственного настолько, что англичане, эти известные скептики, не могли ответить ему ничем, кроме искреннего доверия и восхищения — эта женщина обладала всеми талантами и свойствами, потребными дипломату для того, чтобы восхищать своего государя, а не кого-либо ещё.
Блестящая пара была вхожа везде и знакома со всеми. Никогда — ни до, ни после — в Петербурге не обладали столь полной информацией о внутренней кухне английского «света». Доротея не просто узнавала всё возможное из первых рук (её салон был в числе самых блестящих и почётных в Лондоне), но в определённой степени и сама могла влиять на мнение ряда представителей британской знати.
Раз в неделю она отсылала письмо дипломатической почтой, поскольку родственные чувства были в ней весьма сильны. Увы, Александр Христофорович оказался куда менее щепетилен в этом вопросе и письма даже не читал, передавая всё адресованное «любезному брату» Несельроде, а «дорогому брату» — лично государю императору.
Сейчас же Николай требовал доставить ему любое письмо, какое только прибудет. Бенкендорф, разумеется, согласился.
Покидая дворец, он чувствовал себя очень уставшим, но то была приятная усталость победителя. Он сумел отстоять своё место. Нужно было работать, но это не пугало. Уж как-нибудь он сумеет добиться желаемого и представить тот результат, что поднимет его ещё выше. Начать же следовало с этих хитрецов, Пушкина и Безобразова, столь внезапно и демонстративно отмеченных императором.