— Виноват.
— Строительство церкви в Кистенёвке — дело хорошее. И остаётся надеяться, что внимание церковников к слову «друид» удастся этим уравновесить.
— Церковников?
— А как ты думаешь? Или чем ты думаешь? Они не смогут пройти мимо подобной скверны. Жалобы последуют непременно, и серьёзные. С требованием самого сурового наказания, вплоть до запрещения журнала.
— Ну это вы сгущаете, Александр Сергеевич! — не очень уверенно возразил мужик.
— Я? Сгущаю? Ничуть.
— То есть священники будут жаловаться и придётся удалять гороскопы в угоду им?
— Даже если церковь промолчит, чего, конечно, не будет, их всё равно придётся удалять, дорогой Степан.
— Почему? Немного перегнул, признаю. Но исправить — дело нехитрое.
— Потому. В угоду мне для начала. Ты можешь представить хотя бы на минуту, как выглядит в глазах других людей владелец издания, допускающий подобное? Должно быть, мнишь, что остроумным и весёлым шутником? Увы, но нет. Скоморохом. Подобное возможно от отчаяния, но и тогда решится не всякий. Кривляться публике на потеху — не то, с чего хотелось бы начать серьёзное, как замышлялось, издание.
— Что же. Я немедленно отправляюсь в типографию и сниму эту страницу с печати. Всё-таки журнал идёт хорошо, даже прекрасно. Страницей меньше. Жаль, что я недодумал. Но постараюсь исправить, насколько возможно.
— Это всё обождёт до завтра. Кстати, насколько помню, среди твоих многочисленных талантов есть и лекарский, не правда ли?
— Так, Александр Сергеевич. Кто-то заболел?
— Пока еще нет, но может свалиться. У меня дуэль.
— Дуэль?! — вскричал Степан. — Но с кем? Когда?!
— С каким-то мальчишкой-кавалергардом. Завтра утром.
— Но причина?!
— Наш журнал. Мой, если точнее. Его глубоко оскорбили некоторые слова.
— Кто он по гороскопу? — Степан издал нервный смешок, услышав, насколько глупо прозвучал вопрос.
— Нет, дело не в гороскопе. Его возмутило описание пожара в Париже. Русский язык он не знает, но нашёлся доброжелатель, и юнец счёл себя оскорблённым.
— Он француз?
— Разве неясно я выразился?
— Как его имя?
— Представился как Жорж Дантес.
— Как?!!
— Твой крик указывает, что имя тебе знакомо, — с любопытством заметил Пушкин. — Что-то можешь сказать о нём?
Степан почувствовал дрожь.
«Не может быть, — замелькали мысли, — Дантес и дуэль. Так рано! Неужели реальность так сопротивляется изменениям? Нет, нет, нельзя допустить их дуэли. Только через мой труп».
— Чем это он тебя так пугает?
— Вы не должны драться с ним.
— Почему же? Он бросил вызов так, что не оставил мне выбора.
— И вы согласились?
— Разумеется.
— Но где она произойдёт?
— Дуэль? На Чёрной речке. А что?
Степан стиснул зубы, чувствуя, как покрывается холодным потом. Пушкин ждал.
— Интуиция, — прошептал Степан. — Вы ведь доверяете интуиции?
— О, да. Но только своей. И она молчит.
— Зато моя просто вопит. Вы не должны с ним драться. Это опасно.
— Об этом следовало думать раньше. Но даже и так — что же теперь, не жить?
— Я должен присутствовать.
— Ну да, я ведь о том и говорю. Ты не ответил, где и при каких обстоятельствах слышал об этом Жорже. Или видел.
— Да нет, не видел. Слышал, как один офицер кавалергардского полка хвастался другому, какой ловкий стрелок их новый товарищ.
— Умение лгать не относится к числу твоих достоинств, Степан.
— На каком расстоянии вы собираетесь стреляться?
— Но мы не будем стреляться вовсе. Я выбрал шпаги.
— Как?!
— Разве я не ответчик в этом деле? Выбор оружия за мной. Логично, что я предпочёл клинок. При всей своей пылкости, юноша заслуживает урока, а пуля его не даст.
«Если всё обойдётся, поставлю тысячу свечей тебе, боженька, — подумал Степан, — и ещё тысячу, если больше не будет вызовов».
Ночью никто из них не спал. Пушкин приводил дела в порядок — писал завещание, распоряжения и прощальные письма, как полагалось и служило приметой «чтобы не пригодилось». Около полуночи он закончил, собрал всё и уехал к себе, посмотреть на жену с детьми. Там уже знали о предстоящем событии — слухи подобного рода всегда распространялись очень быстро, и Наталья ждала мужа. Степану не спалось от волнения. Ему пришло на ум, что Дантес может использовать кольчугу и нужно непременно не допустить этого. Затем он обратился к себе, к воспоминаниям о том, как оказался в прошлом — вариант с прошлым привлекал его больше варианта с параллельным миром, не говоря уже о прочих, — как легко признал реальностью своё новое тело и положение участника необыкновенного путешествия. Как сразу поверил, что это не розыгрыш, как был ошарашен, узнав, в теле чьего крепостного оказался, — больше, чем от всего остального. Как вообразил себя избранным волей провидения… И как теперь по причине его оплошности всё может выйти хуже, чем было бы.