Он хотел вырваться без стука и, ухватив со стены специально приготовленный арапник, своей рукою высечь приму до крови, но приостановился, услышав голос Прохора, своего телохранителя. Замер, пытаясь разобрать слова.
— Ну что ж с того, что ж с того? — бубнил Прохор. — Ежели барин велит, надо делать что велит. Он же не кожу с тебя спустил. Он тебе велел роль исполнять, ты исполняй. Тяжко тебе, понимаю. Но как быть? Исполняй.
Бурса приподнял занавеску и заглянул. В маленькой задней комнате, лишённой даже двери, куда он просунулся, отодвигая тяжёлый матерчатый полог, в свете свечного огарка еле заметно обрисовывались две фигуры: Татьяна сидела на полу у ног своего жениха, и Прохор осторожно гладил её волосы. Причёска распалась, и волосы висели вдоль лица Татьяны длинными дрожащими хвостами.
— Дурень ты, — сказала Татьяна. — Дурень. Не понимаешь. Мне даже в радость на сцене в таком виде такое делать. Вот пастушка жаль…
В ответ кашель и сопение.
— … Ты думаешь он унизить меня хотел? Ошибаешься. Он барин твой, Прошенька, не унизить меня хотел, не растоптать. Когда хозяин раба своего топчет ничего дурного в этом нет. Богом ему топтать положено. А он антихрист божию душу мою изгадил всю, и сделал… — голос Татьяны сорвался, — сделал это со мной, ирод.
— Ну что же, что же он сделал-то? — почти по-бабьи запричитал Прохор. — Что ты такое говоришь-то, голубка моя, что же такого он сделал-то?
— А ты сам не знаешь? В Содоме да Гоморре устыдились бы того, что у нас на театре за обычное дело представляют. Пастораль эта, пастораль. А был «Золотой осёл», помнишь? Что с Марьей да Иваном тогда сделали, помнишь? Ты сам декорацию подправлял помнишь ведь!
— Помню, — горьким эхом отозвался Прохор.
— Убей его, — вдруг попросила Татьяна. — Как же приятно кровь ему упустить, — речь её немного сбивалась. — Ты не знаешь, а я знаю, говорили, и девки, и Марья, прежде чем с мужем своим бежать его ножичком-то поковыряла. А Матрёна-покойница кофе им раскалённым плеснула в рыло. Кофе им, ах ты, кофе. Убей, Прошенька, убей! Кофе.
Бурса опустил занавес и слушал теперь сквозь ткань. В каморке было тихо. Бурса ждал.
— Убью, — еле различимым шёпотом пообещал Прохор. — Но не просто. Я тело его хоронить от других должен. Я тело это растопчу.
Так и оставшись незамеченным, Иван Кузьмич вернулся в залу. Уже сидя в мягком кресле, он ощупал подушечкой большого пальца свои шрамы на теле, и на лице. Злости не было в Бурсе. Он не спешил — он отложил жестокую забаву на завтра.
Глава 6
Самая дальняя дорога была у помещика Мстислава Кокина. Ему до своей усадьбы нужно было по хорошей погоде со свежими лошадьми часа четыре добираться. А самое близкая у Чернобурова. Небольшое усадебка Чернобурова была почти тут же в пяти вёрстах, за холмом.
Обычно, после спектакля гости оставались ужинать и разъезжались не сразу, кто поутру, а кто и вообще через несколько дней. Погода была ясная, дорога сухая, а звёзды просто сияли на небе.
С Бурсой остались, на сей раз, Полоскальченко и Растегаев. По приказу Ивана Кузьмича ужин накрыли в саду в большой беседке. Как часто это делалось, за стол, наравне с хозяином и гостями, посадили половину борского гарема. Девушки, довольные тем, что смогли поразмяться наконец-то на свежем воздухе после закрытых душных комнат, все были веселы и покорны. Так что сад мгновенно наполнился их голосами и мелодичным смехом.
Почти каждый из новгородских помещиков имел по своему гарему. Само слово «гарем», взятое из восточной сказки, было в ту пору модно. Но, конечно, русский крепостной гарем мало чем походил на настоящий, восточный. При матушке Екатерине Алексеевне подобные вольности были лишь средством тихой сельской забавы.
Но время шло, и теперь собирание гарема стало похоже на собирание коллекции монет или улучшение своей конюшни дорогими породистыми рысаками. Каждый помещик стремился перещеголять другого по красоте своих девок, их образованию, нарядам и количеством. У каждого были свои правила. Например, Кокин не допускал до своих женщин, подобранных из крепостных девок, никого чужого. Только приятелям их показывал. Заставлял пройти через гостиную или по саду с зонтиками в руках, разодетых, расфуфыренных. И опять под замок, в женскую половину. За провинность, правда, как и прочие, бил кнутом.
Другой помещик по фамилии Ребоконь не гнушался и бабами — прикупал со стороны понемножку, и стремился не столько к качеству своей коллекции, сколько умножал её численность. В его усадьбе некоторые бабы по специальному разрешению могли иметь и мужа. Лишённый всякого вкуса Ребоконь брал широтой замысла. На Ивана Купалу он устраивал где-нибудь на озере или на реке большой женский праздник, где выставлял себя самого королём, Вакхом. Иногда не брезгую и картонной разрисованной короной, украшенной золотыми блестками, стекляшками.