Тяжёлая дверь отворилась, и палач по кличке Кнут, получивший прозвище свой за то, что мог двумя ударами хлыста убить человека, оказался в воняющей полутьме. Прохор сидел на земляном полу, на руках у бывшего телохранителях лежала мёртвая его невеста. По распоряжению того же Бурсы тело Татьяны заперли вместе с приговорённым. Грубые пальцы Прохора нежно притрагивались к окровавленным женским волосам, и он нашёптывал что-то.
Кнут прислушался и уловил слова:
— Спи, солнце моё, — шептал Прохор, — скоро и я так засну. Ничего, что мы с тобой не венчаны, в раю мы вместе с тобой будем. Может тебе только придётся меня чуть-чуть обождать там среди чистого сада покуда в геенне огненной наказание терпеть буду за грехи мои. Но потом-то вместе, вместе во веки веков.
— Ты умом двинулся, Прохор, — спросил Кнут, присаживаясь на скамеечку рядом. — Она же не слышит, мёртвая она.
— Знаю, что мёртвая, — глаза Прохора блеснули в темноте, они были полны слёз, — но я чую, душа её рядом. Слышит она слышит. А ты что пришёл? — Прохор утёр рукавом глаза. — Казнить меня завтра будешь?
— Да уж придётся тебя казнить, — отозвался Кнут. — Барин велел тебя публично пытать. Так что, вот скажи лучше: ты как, сможешь долго выдержать или рана не позволяет?
Опустив голову мёртвой Татьяны, Прохор положил её осторожно на пол, а сам поднялся на ноги. Потолок в подвале был совсем низкий, и он упёрся в него затылком.
— Федька бы не одобрил, — сказал Прохор и перекрестился. — Ты вообще-то брата своего Фёдора помнишь? Помнишь, как я ему две буквы на лбу выжигал? Было написано «вор», а я расстарался и получилось «не вор».
— Оставь ты это, — попросил Кнут и в голосе палача промелькнула нехорошая слабая нотка. — Убили Фёдора в Петербурге, нет его, и глупость ты говоришь! Он сам тебя за такое дело засёк бы, глупость говоришь!
— Просьба у меня, — сказал Прохор, глядя сверху вниз на своего палача. — Если можешь, пытай меня посильнее, от души. Покаяться-то не дадут, поэтому хочу в самой страшной му́ке умереть, какую только измыслить можно.
— Это зачем тебе?
— А может смилостивится Бог, — сквозь новые слёзы прошептала Прохор, — может простит меня за прегрешения-то мои, может даст нам соединиться с Татьяной сразу, без долгого ожидания в геенне-то огненной.
После смерти своего брата Фёдора, Кнут, и до того не имевший никакого сострадания к жертвам, вовсе утратил человеческие чувства. Но теперь в тёмном подвале, сидя на скамеечке перед приятелем своим Прохором, Кнут чуть и сам не заплакал. Заныло сердце палача в тоске, заболело.
— Обещаю, — сказал он суровым голосом. — Буду так пытать тебя, что… Как никого ещё не пытал. Так, что хуже геенны покажется.
Было ясное и свежее утро. Иван Кузьмич Бурса, оттолкнув девку натирающую больное колено, подошёл к окну. Он увидел, что мужики уже сладили посреди двора большую деревянную раму, и приспосабливают теперь металлические части и верёвки.
Специально для барина вынести большое мягкое кресло, рядом поставили ещё несколько кресел для гостей. Из окна Анне Владиславовне всё хорошо было видно. Комкая в пальцах край занавеси и кусая рот, она пыталась понять механизм казни и не могла. Конструкция частично напоминала дыбу, частично две спаренные небольшие виселицы, но в целом ни на что не была похожа.
«Это представление, выходит, похлеще вчерашнего. Пытать будут кого-то, — думала Анна. — Хотя, может, и казнить. Но кого? Вчера ни слова не сказали про казнь. Может теперь Аглаю казнят? — сердце её упало в груди. — Может это для неё помост, а может и для меня?»
Долго Анна Владиславовна била сперва кулачком потом ногой в дверь, но никакого результата. Обе её горничные пропали. Только утомившись и присев на кровати, она услышала, как двери с той стороны кто-то приблизился.
— Я хочу завтракать, — капризно проговорила Анна. — Где мои служанки? Мне трудно самой одеваться.
Никто не отозвался. Человек стоял по ту сторону двери и молчал выжидая.
— Ну хоть откройте, коли пришли, — крикнула обиженным голосом Анна. — Зачем топчитесь?