«Вот и всё, — подумала Анна, — теперь мне помочь вовсе некому. Теперь вместо меня в Петербург приедет только письмо. Но не могла же я Аглаю Ивановну бросить! — пальцы её сильно смяли край занавески. — Нет не могла. Это было бы совсем подло».
Прочно укрепив свою жертву, Кнут взялся за дело. Незаметным для зрителей движением он надрезал в нескольких местах кожу на ногах и животе Прохора, так, чтобы безопасно но обильно хлестала кровь и попросил, склонившись к самому лицу своей жертвы:
— Кричи. Кричи громче. Больно не будет, только пощиплет-пощиплет, а потом я тебя сразу и убью, без му́ки и умрёшь.
— Не надо. Не щади. Пытай шибко! — отозвались синие бескровные губы бывшего телохранителя. — Я желаю боли. Желаю му́ки. Дай, дай мне му́ки!
Но Кнут не слышал его. Перед глазами палача, перед внутренним взором против воли вставала физиономия младшего брата Фёдора, и вспоминалось, также против воли, как они вместе с Прохором дополнили клеймо так, что выходило, мол, клеймён был Федька по ошибке и ошибку теперь исправили. Также незаметно Кнут разрезал кожу на груди своей жертвы и на руках.
— Кричи шибче, — повторил он, — больно не будет, памятью брата клянусь.
Анна Владиславовна заставила себя смотреть. Она хотела привыкнуть к ужасной картине, но спазмы подкатывались к горлу. Минута проходила за минутой. Казнь явно затягивалась. Кровь из распятого изрезанного тела лилась рекой, но ни вздоха, ни вопля — ничего.
— Чего же он не орёт-то, — спросил Бурса, почему-то обращаясь к Виктору. — Язык у него чтоль уж вырван? Так ежели язык вырван, должна мычать.
Он поднялся из своего кресла, в колене кольнуло. Бурса поднял руку, призывая собравшуюся толпу к тишине, и крикнул, обращаюсь к палачу:
— Почему он орёт? Наверное, не больно ему. Заставь орать!
Из своего окна Анна Владиславовна увидела, как открылась дверца белого флигеля, где жили карлики, и оттуда выбежала служанка её Марфа, сестра Прохора. Марфа растолкала толпу, глянула на окровавленное тело брата и спросила в наступившей тишине:
— Татьяна-то где, Проша, Татьяна твоя где?
Голос Прохора на этот раз был ясен для всех:
— Зарубил Татьяну Иван Кузьмич. Умерла она.
Кровь ударила в голову Марфы. Обезображенное лицо побагровело, девушка вспрыгнула на помост и схватила руку палача с длинным металлическим прутом. Кнут удивлённо обернулся и застыл.
— Погоди, — попросила Марфа, — минуточку погоди.
Соскочила с помоста, и опять растолкав толпу, кинулась к ногам Бурсы.
— Батюшка! — взвыла она, — пощади его, батюшка! Меня убей, брата моего пощади!
Потому как бочком приблизился к креслу Микеша, потому как он наклонился и зашептал что-то в самое ухо Бурсы, Анна Владиславовна догадалась: проклятый лакей принёс весть о бегстве Растегаева.
«Ох как же ты не вовремя, — подумала Анна, — не вовремя! Не нужно бы сейчас зверя-то дразнить».
— Пощади! Пощади его, батюшка! — не унималась Марфа. — Пощади его! — Вопила она во всё горло. Она подала и билась головой о сухую землю. — Пощади!
— Катать её! — оттолкнув от себя Микешку, приказал Бурса. — Катать!
Анна Владиславовна не отошла от окна, не отвернулась, но глаза её сами собою от ужаса зажмурились.
— Бабы, кому сказал! — услышала она голос негодяя. — Катать её!
Но произошло нечто неожиданное странное. Вдруг стало совсем тихо, и был слышен шорох отступающей толпы. Анна осторожно приоткрыла глаза. Кнут сошёл с эшафота и, развернувшись, медленными шагами приближался к Бурсе. В руке у палача посверкивал на солнце всё тот же металлический длинный прут. Бурса сделал еле заметный короткий знак рукой — грохнул выстрел и палач замер, раскачиваясь. Пуля попала ему точно в сердце.
Секунду уж мёртвый Кнут стоял посреди двора, потом упал. Пистолет в руке Виктора ещё дымился, когда Бурса вскочил из своего кресла.
— Катать! — завизжал он истошно. — Катать её!
Сразу, наверное, с полтора десятка орущих баб кинулись на Марфу. Девушку отволокли немного от кресла хозяина. Её драли за волосы, били ногами, плетьми, пинали в лицо, а захлёбывающаяся кровью Марфа всё стонала и стонала одно:
— Пощади! Пощади его, батюшка, пощади!
Потому её бросили к начищенным сапогах хозяина окровавленную, неподвижную.
— Лучше б нам в дом вернуться, — сказал Виктор, за плечо тронув Бурсу.
— Зачем это в дом? — удивился тот. — Разве мы закончили?
Виктор показал — над телом Кнута склонялся карлик Альфред. Карлик прикладывал ухо к его груди. По выражению лица карлика ничего нельзя было определить: толи он в ярости, толи совершенно спокоен.