Окошко в конце коридора было очень узкое, высокое, и полоса лунного света приходилась точно на дверь, на большую медную рукоятку. Прислушиваясь к женскому голосу, явственно раздающемуся из-за двери, полковник неуверенно протянул руку, пальцы наткнулись на металл.
«Вина бы глоток сейчас, — подумал полковник, преодолевая новый жуткий приступ головной боли. — А лучше бутылку»…
Очень осторожно он повернул медную ручку и толкнул дверь.
«А ещё лучше в драку, в рукопашную, на пушки, на штыки…»
Он приоткрыл дверь. Та даже не скрипнула.
Перед ним оказалась уютная маленькая комната. Комната была хорошо освещена. Девушка так резко повернула голову, что сначала Генрих увидел её детское напуганное лицо, а только потом разглядел коричневое платье с глухим кружевным воротничком, запеленутого младенца на руках и выгнутые ручки дорогого кресла. На тоненькой вытянутой шее девушки дрожала жилка.
— Есть кто в доме? — осторожно закрывать за собой дверь, спросил Генрих.
Девушка отрицательно качнула головой. Она настороженно смотрела на него, но во взгляде не было страха только вопрос.
Я стучал. Кулак даже разбил, — сказал Генрих в ответ на этот взгляд. — Извините, к Вашим услугам полковник в отставке Генрих Пашкевич, — представился он.
Сапоги со шпорами непроизвольно щёлкнули, девушка попыталась вскочить, но ребёнок на руках помешал.
— Где Анюта? — спросила она твёрдым голосом. — Барин мой, Андрей Андреевич, он с Вами приехал?
— Со мной? — удивился Генрих. — Нет, я один.
Ребёнок на руках девушки спал. Поправив одеяльце, она попросила, понизив голос:
— Вы уж будьте правдивы со мной, поклонник, не нужно ничего таить. Прошу Вас.
В сторону Пашкевича опять блеснули её глаза. Голова закружилась. Неожиданный шум в висках напомнил полковнику о происшедшем, и он попробовал отвернуться к окну.
— Э-э, видите ли, тут такая оказия, — неспособный даже подобрать правильные слова, после паузы сказал он. — Зарезал я вашего барина. На дуэли заколол Анюту. Кабы знать, что он Анюта, кабы знать!
Луна из окна была такая яркая, что ему захотелось зажмуриться и ничего не видать. В ответ на его путаную речь девушка коротко вскрикнула и закрыла себе рот платочком. Полковник ожидал ужасного визга, воплей и стенаний, но крик не развился ни во что.
— Не хотел я, — простонал Пашкевич, — вот Вам крест святой, не хотел.
Голос девушки, прозвучавший в ответ, показался ему неестественно тихим:
— Пожалуйста, — попросила она, — младенчик Витя спит. Пожалуйста тише. Не нужно нам с Вами его будить. Значит, зарезали, говорите, Вы моего барина Андрея Андреевича.
Изо всей силы Генрих рубанул себя саднящим кулаком по ещё окончательно не оттаявшему колену.
— Но скажи ты мне, — сдерживая крик, спросил он, — скажи, пошто кормящей бабе мужиком прикидываться? Зачем ей в гусарскую пьянку было лезть? — он перевёл дыхание. — Вот тебе и не разобрались, не признали. Виноват.
Он приподнял край портьеры и смотрел на лес. Зимняя Луна бродила над снежным пространством, а по дороге приближалась к усадьбе как привидение толи коляска на полозьях, толи карета, по дрожащему фонарю не угадать.
— Вы её насмерть зарезали или как?
Девушка поднялась с кресла и уложила спящего ребёнка в кроватку, после чего пошла по комнате, задувая часть свечей. Генрих потряс головой, но коляска не исчезала.
— Вы уж не стесняйтесь, объясните подробнее. Расскажите как всё было. Вы её… — голос девушки сбился, но она быстро справилась с дыханием, — Вы её насмерть закололи?
— Не знаю, — сказал Генрих, — уезжал, была жива ещё. К доктору её повезли.
Полковник в первый раз за всё это время сам глянул на девушку и спросил:
— А что это вы, гостей ждёте?
— Каких же гостей? Нет.
— Да вот же, едут, — Генрих постучал пальцем по оконному стеклу. — Как посудить, минут через 20 в ворота постучат. Тут и свернуть-то им больше некуда. Да, похоже, верховые какие-то там, вроде меня, ослы.
Тёмное платье колыхнулось по комнате, женская ладонь припала к стеклу. Минуту девушка смотрела вниз в темноту, на дорогу, потом сказала:
— Это не как Вы, ослы. Это другие животные.
Холодные пальчики девушки схватили руку полковника, лицо её стало совсем взрослым.
— Это смерть наша.
Глаза девушки вспыхнули, пальчики отпустили руку Пашкевича, и щёлкнули ноготочки по ручке кресла.
— Смерть? — удивился он.
— Я вынуждена просить Вас, полковник, — быстро заговорила она, — так совпало…