И вдруг всё закончилось. Наверное, выстрелил возница. В голове полковника на этот раз сильно зазвенело, в груди сделалось горячо. Уже падая, он сунул шпагу в живот очередного силуэта-призрака и повалился на спину.
Очнулся Генрих Пашкевич в темноте. Он лежал в уютной постели. Генрих хотел понять что произошло, хотел восстановить предшествующие события, но ужасно болела голова. Так и не разобравшись, где находится, полковник смутно что-то припомнил и заснул до утра.
Второй раз он очнулся от стука в дверь, присел на постели, прищурился. Занавесь на окне поднята, за окном солнце.
— Войдите, — сказал полковник, прикрывая глаза ладонью.
Дверь отворилась, и вошла Аглая. Девушка была наряжена всё в то же коричневое платье. Она держала в руках поднос, на котором стояла только одна чашечка горячего кофе.
— Доброе утро, — улыбнулась девушка. — Как Вы себя чувствуете?
Покуда Генрих Пашкевич, сидя на постели, кушал крепко заваренный горький напиток, девушка, пойманная за руку и силой усаженная на край покрывала, отвечала на его вопросы.
— С ребёночком всё, слава Богу, в порядке, — быстро говорила она, — Вы напрасно беспокоились. Мы с вами на пару почти всех нападающих перебили. Кого ранили, а кого и насмерть, сейчас не скажешь точно.
— Тела с собой забрали?
Аглая кивнула головой утвердительно.
— Я спряталась с ребёночком. Я-то дом знаю, они нет. Их всего-то двое шарили, не нашли, конечно. Но если бы больше оказалось, то уж тогда всё — конец.
— А негодяй-то этот как? — спросил Пашкевич, прихлёбывая кофе. — Жив?
— Вы про отца ребёночка, наверное, спрашиваете, — голос девушки стал каким-то неприятно елейным, отвратительным. — Так Иван Кузьмич бежали, Вашими молитвами.
В голосе явно прорезалась ненависть.
— Кабы Вы за руки меня не держали, заколола бы я его и всё, — девушка сжала от злости кулачки. — А так ведь вернётся и не один. Я его звериную натуру хорошо изучила. Тогда уж кто меня и ребёночка защитит?
Генрих всматривался в неё, пытаясь найти черты вчерашнюю корнета, и категорически их не находил.
— А сломанную Вашу шпагу я в чулан прибрала, — Аглая опять сменила тон. Она хитро улыбалась. — Умеете же Вы подраться с удовольствием, полковник, сколько народу положили. А рана пустяк. Я вышла утром, как будто не произошло ничего, как будто ночью ничего и не было. И следов-то во дворе никаких, ни крови, ничего. Снег идёт.
— Шпагу? — полковник чуть не расплескал кофе. — Да чёрт с ней, со шпагой. Ты мне вот что скажи: ну зарезал я барина твоего, Анну Владиславовну, ну прискакал я сюда. Помню дрались с кем-то ночью, а потом-то, потом что?
— А я не знаю, барин, — смиренно склонив головку на плечо, отозвалась Аглая. — Я из пистолета пальнула, и Вы пальнули. А потом, когда Вы в окошко-то выпрыгнули и велели фонарь запалить, я и запалила, пуля прямо в фонарь и попала.
— А потом что?
— Потом спряталась. Ребёночка стала кормить.
— Чем кормить? — вскрикнул полковник, не веря ни одному слову, и разглядывая маленькие девичьи груди, затянутые коричневым платьем. — Чем?
— Известно чем, барин, тюлькой, — сконфузилась девушка.
Полковник наморщил лоб и подтянул одеяло.
— Но я всё-таки не пойму. Ничего не помню, — кончиками пальцев потрогал запёкшуюся кровь на мочке уха. — Кто меня раздел, в конце концов.
— Вы не гневайтесь, но это я Вас раздела. Какое тело у Вас, барин, белое, — она прыснула в кулак, — нежное. Решила отоспитесь, пьяные Вы были очень.
Генрих Пашкевич ощутил себя голого под одеялом, прищурился на окно. Посверкивало зимнее солнце. Глаза у девушки были тёмные, а щёки нежные, румяные.
— Ой, не надо, барин, — вырываясь и вскакивая с постели, застёгивая верхнюю пуговку под воротничком, вскрикнула Аглая. — Ехать Вам надо, барин, — она ладонями оправила платье. — Да за Вами присылали уже. Вы покуда завтракайте, а я об лошади побеспокоюсь.
Вскочив в седло, чтобы снова преодолеть 20 вёрст, полковник про себя отблагодарил девушку, и поклялся сразу прислать людей для защиты дома и ребёночка.
Аглая в чёрной расстёгнутой шубке распахивала ворота, и полковник хотел сказать ей что-нибудь на прощание, что-нибудь ласковое, но увидел вдруг в чёрно-белом месиве из земли и снега что-то блеснуло. Знакомый предмет, будто видение. Яркий блик под бьющим копытом лошади в свежем снегу. Предмет из другого мира, из прошлого, совершенно неуместный здесь и сейчас.