— Я не понимаю, Наташа, — поднимаясь из-за своего стола ей навстречу, спросил Константин Эммануилович. — Зачем ты приехала в такой час? Может быть случилось что-то? Собрание назначено на завтра. Честное слово, я тебя только завтра и ждал. У меня бездна работы. Если что-то серьёзное, то говори сразу, извини, мой друг, временем совсем не располагаю. Ну так как же?
Константин Эммануилович смотрел на княгиню с ожиданием, но та, минуту подумав, только тряхнула головой.
— Нет, нечего. Было одно дело, но пока я сама не уверена, то говорить тебе не стану. Извини что потревожила за работой.
И княгиня вышла из кабинета. Проходя через гостиную, она хотела подойти к влюблённой парочке и уколоть каким-нибудь словом, но сдержалась и только кивнула издалека.
Душно было в те дни в Петербурге. Наталья Андреевна, выйдя из дома, сразу же пожалела, что не сказала Бурсе нечего. Дело было очень серьёзно. Только устраиваясь в своей лёгкой коляске, Наталья Андреевна со всей ясностью вдруг осознала, что этот рыженький симпатичный граф, до сих пор сидящий на диванчике рядом с глупенькой Анной Владиславовной, и лицо, на которое указывал Валентин Игнатов — один и тот же человек.
«Невероятно, — подумала она, приказав кучеру ехать на Фонтанку. — Просто невероятно. У него такие честные глаза, такое открытое лицо, впрочем, у негодяев иногда бывают лица святых».
— Какая величественная, — щёлкнув языком, сказал граф Виктор, когда княгиня вышла. Он проводил Наталью Андреевну взглядом. — Можно было бы из приличия и подойти.
— Не надо, — влюблённым тихим голосом попросила Анна. — Не нужно никого. Разве Вам и вправду хотелось бы, чтобы она разрушила нашу беседу?
— Конечно же нет, — граф повернул голову и нежно глянув, провёл осторожно, кончиками пальцев, по тыльной стороне руки девушки. — Конечно же я хотел бы говорить вдвоём с Вами столь долго, сколь это позволяют приличия.
— Так мы говорили о свободе, — сказала Анна, отводя глаза.
С застенчивым Василием Макаровым Анна Владиславовна чувствовала себя абсолютно уверенно и предпочитала больше говорить сама, нежели слушать несчастного молодого офицера. С Андреем Трипольским у них строился живой бурный диалог на равных. Бесконечная пикировка — так бывает, когда два человека столь переполнены, что на каждой фразе перебивают друг друга, ругаются, путаются и срываются то на смех, то на обиду.
В случае с графом Виктором Алмазовым всё выглядело совершенно иначе. Анна просто сидела, открывши рот, и впитывала каждое слово этого необычного человека. Первые сомнения быстро рассеялись и были стёрты той радостью, какую доставляло девушке простое присутствие графа.
Она готова была сидеть рядышком с ним на диване бесконечно долго и слушать, слушать. Виктор многое видел за свою недолгую жизнь. Он объездил Европу, учился в трёх университетах, воевал за французскую революцию. Но более всего в сердце Анны запали два его рассказа. Один о фальшивых паспортах, другой о понимании свободы, вынесенном из какой-то африканской экспедиции непонятным и загадочным капитаном Куком, с которым Виктор встречался и долго беседовал в Италии в одном из приморских кабачков.
— Чтобы удержать человека в неволе, — рассказывал Виктор, — мы строим большие каменные тюрьмы, ставим солдат, стреляем беглецов. А Капитан Кук говорит, что существуют в мире места где всё это решается много проще, как бы изнутри самого человека.
— Разве можно заключить изнутри человека в равелин? — на выдохе спросила Анна.
— Кук рассказывал об одном африканском племени. Тюрьма у дикарей выглядит как семь кольев, просто воткнутых в землю по кругу. Преступника, так же, как и у нас, приговаривает к заключению суд, но потом его не одевают в колодки, а просто ведут на пустую полянку и втыкают вокруг колья. Притом ему твёрдо сказано, это тюрьма и за колья выйти нельзя. Не оставляют рядом никакой охраны, уходят все. А заключённые в колья, хотя на первый взгляд ему ничего не стоит просто встать и уйти, сидит на месте, будто вокруг него каменные стены и вооружённые солдаты.
— Почему же он сидит?
— Вот в этом-то и есть парадокс свободы. Во Франции во время революции слово свобода употребляли абсолютно все неисчислимое количество раз. Оно там встречалась чаще, чем слово Бог, а понять, что же значит это слово на самом деле так, кажется, никто и не понял. Свобода — это только состояние души и более ничего. Это та граница, которую человек проводит для себя сам. Ведь несчастный негр сидит в колышках и умирает от голода, а выйти не может потому, что ограничен пониманием тюрьмы.