— А как же призраки-хранители молодых солдат? — осторожно спросил я.
— Конечно! — скривился Валентин. — Какие из нас хранители… Да, хочется! — Он так шарахнул кулаком по столу, что подпрыгнули рюмки, тарелки, бутылка чуть не упала. — Хочется, но чем я могу ему, солдату этому, помочь? Напугать могу — это запросто, а уберечь?.. Как? Что мы можем?..
Сосредоточившись, я снова поймал голоса. Обсуждали мои похороны. Потом сразу, почти без перехода, я услышал речь Игоря Максимова на моей могиле. И остро захотелось присутствовать там, увидеть, как все это проходит. Сколько раз пытался себе представить — и не мог!
— Иди… — сказал Валентин, очевидно, угадав мои мысли. — Пойди посмотри… Пойди к своей старухе… — Он пытался говорить не запинаясь, но у него это не очень выходило. — Знаешь, как я тебе завидую? Нет, не знаешь… — И он покрутил пальцем в воздухе. — Ты не знаешь…
XVII
В жизни не приводилось бить детей, а тут… С каким наслаждением я расшвырял компанию малолеток, глумящихся над моей собственной могилой. За одним из юных мертвецов я даже погнался и, поймав, заголил ему жопу и всыпал хорошего ремня. Только после этого я кинулся за машиной, в которую усадили мою старуху.
Анна приложила ладошку ко рту, то ли призывая меня к молчанию, то ли пытаясь скрыть неуместную при данных обстоятельствах улыбку. Я устроился рядом с Гердой Максимовной, погладил ее по волосам, и мне показалось, что моя старушка почти почувствовала это прикосновение.
Потом я словно в горячке метался по квартире, где за столом, желая помянуть меня хорошей выпивкой, собрались эти оставшиеся в живых скоты.
Мне вдруг стало не по себе, и я спрятался на кухне. Там хозяйничала Анна. Скрючившись на табуретке, я некоторое время посидел молча, потом спросил:
— У вас есть этот цветок?
— Нет, но можно и иначе. А пока потерпите, Егор Кузьмич. — Она выглянула в кухонную дверь. — Кстати, к вам пришли, принимайте гостей!
Я тоже выглянул и обомлел от радости. Комната была наполнена людьми. Между живыми сидели и стояли, наверное, с полтора десятка мертвецов. Это были мои покойные школьные друзья, мои фронтовые товарищи, было несколько приятелей по госпиталю, я улыбался и пожимал, пожимал руки. Мы пили за тем же столом — невидимые для живых — свою мертвую водку, и, в отличие от живых, мы праздновали, а не поминали. Праздновали нашу новую встречу.
Две вещи все же немного мешали мне радоваться: во-первых, бледное лицо Герды, которая меня не видела и не слышала, а во-вторых заупокойно-чванливые речи моих дружков — пенсионеров. В особенности Костя, сволота, хорохорился.
— Уходим… Уходим по одному! — говорил он, уже пьяненький и по обыкновению злобно напыщенный. — Кого пуля фашиста не убила, нищета сожрет! Теперь вот и Егор Кузьмич…
— Заткнись ты, Константин Афанасьевич! Тошно же… — резко обрубая его речь, выдавила сквозь зубы моя старуха.
Молодец, бабка! Я думал, не посмеет, гад, ответить. Но не тут-то было.
— Путаешь, путаешь, Герда Максимовна, я верно говорю. Ты там, — он ткнул пальцем в стену, в сторону запада, — не присутствовала, твоя кровь там не лилась… Ты друзей не теряла!..
— Заткнись! — говорит моя Герда и, чувствую, заплачет ведь сейчас, задохнется от боли. — Костя! Уйди!
Живые — ноль внимания, будто и не случилось ничего, но мертвых это возмутило. Смотрю, лица мрачнеют и шепоток между ними:
— Сам-то он проливал?! Штаны в штабе он протирал, пять пар протер… Сука! Умри только, я тебе такую кровь устрою!.. — и возле носа пьяного Кости помаячил огромный невидимый кулак. — Умри только!
— Ты что, меня гонишь? Фронтового друга Егора гонишь?! — ничего не понимая, продолжал тот. — Да кто ты такая, чтобы на фронтовую дружбу руку подымать? Ты — баба! Квартиру ухватила и сиди, молчи, пока бойцы между собою разговаривают.
— Вон отсюда! — сказала моя старуха. — Все вон отсюда!
— Никуда мы не пойдем! — зашумел пьяный дурак. — Пойми, Максимовна, у нас прав больше, чем у тебя… Неужели ты думаешь, что Егор выбрал бы тебя…
И тут меня охватила ярость. Я даже не заметил, что стоящая в дверях Анна подняла обе руки ладонями вверх. Я схватил бутылку, рванулся к Косте и со всего маху заехал по голове живому ветерану несуществующим стеклом. Никакого эффекта — он даже и не поморщился.