В кабинет я вошла вовремя. Еще несколько минут — и было бы поздно. Сон как рукой сняло. Сработал испытанный рефлекс хирурга. Если твоему пациенту грозит опасность — никаких эмоций! Только сосредоточенность: нельзя допустить ни одного неверного движения. В следующие секунды я действовала так, будто в руке у меня был скальпель и передо мной не диван, а операционный стол. Действовала холодно и методично. Вряд ли я понимала тогда, что делаю.
Когда я вошла, Егор полулежал на диване. Его ноги неприятно молотили по полу. Тапочек с одной ноги слетел, носок задрался, и в паркет била голая пятка. Лицо налилось кровью. Обеими руками он пытался что-то отодрать от своего горла. Ни одного членораздельного звука — только хрип. Пальцы побелели. Он смотрел на меня и силился что-то произнести.
«Давай попробуем иначе… — мелькнула в мозгу фраза, произнесенная детским голосом минуту назад. — Попробуем иначе…»
По всем четырем стенам в кабинете — стеллажи, заставленные книгами и странными фигурками, вырезанными из веточек и корней.
В другой ситуации от увиденного можно было бы мгновенно сойти с ума. Корни, лежавшие на стеллажах, извивались змеями; какие-то из них уже медленно сползали по полкам на пол. Книги пульсировали и разбухали на глазах. Один из корней — вроде бы тот самый олень, — обернувшись вокруг горла Егора, казалось, вот-вот его задушит. Я схватила нож и попыталась разрезать деревянное лакированное кольцо. Безрезультатно. Кольцо в местах надрезов давало новые побеги и продолжало сужаться. Правда, мои действия привели к тому, что сужение несколько замедлилось.
— Сейчас! — шептала я. — Сейчас, Егор Кузьмич… Что-нибудь придумаем…
— Шприц! — Он показал глазами на письменный стол. — Ш-п-р-и-ц…
Это был маленький стеклянный шприц на два кубика. Приготовленный для инъекции, он лежал на разложенной салфеточке. Один из корней достиг мой ноги и железным обручем сомкнулся на лодыжке. Другой, похожий на ленточного червя, изловчившись, впился в левое плечо.
— Брызни на нее! — прохрипел Егор.
Я взяла шприц, направила иглу на корень, обвивавший шею Егора, и надавила на поршень. Что-то зашипело, корень съежился, от него отделилось маленькое черное облачко, и то, что секунду назад было удавкой, соскользнув на пол, ошалевшим червем полезло на свое место. Я также брызнула себе на плечо и на лодыжку. Против безумия наркотик помогал безукоризненно.
Егор потирал шею, массировал неприятный фиолетовый рубец и улыбался.
— Удачно ты мента сумочкой огрела, — сказал Егор. — Иначе я бы никогда не догадался, что их героином можно.
— Что это было? — спросила я. — Ты принес с собой галлюцинацию?
— Если бы! Это кто-то другой ее принес. Да, я слышал, звонили в дверь.
Я кивнула:
— Звонили!
— Знаешь, на что это все похоже?
— На что?
— На детскую игру для стариков! — Он старался говорить своим обычным веселым голосом, и это у него неплохо получалось. — Только фантазия у нас с тобой, Герда Максимовна, уже слабовата. Да, надо отметить, и страх уж не тот. — Он искренне улыбался. — Ну совсем страху нет!
Мы осторожно осмотрели квартиру, но никого не нашли. И стюардесса, и ее спутник исчезли. Входная дверь была заперта изнутри. Девочка спала лицом вверх, ее руки неподвижно лежали на одеяле. Громко тикали электронные стенные часы. Настольная лампа не горела.
VIII
Впервые за последние два года мы спали вместе. Мы легли на его постели вдвоем, и Егор долго гладил меня по волосам.
— А ведь совсем не хочется спать… — шептал он, сжимая пальцами мой подбородок и приближая, правда без особого усилия, мои губы к своим. — И боли нет!
— И боли нет! — прошептала я в ответ. Он не целовал меня в губы, казалось, целую вечность.
Только ради одной этой ночи я, ни минуты не задумываясь, повторила бы все прошедшие кошмарные часы в тройном объеме. Если не считать приступа радикулита, немного ограничившего наши возможности, эту ночь можно было бы сравнить с той первой брачной ночью тридцать два года тому назад.
Нас обоих разбудил телефонный звонок. Еще не открыв глаз, я почувствовала необычный запах. Я села на постели, но трубку по обыкновению не сняла, хотя телефон был под рукой. У нас так заведено, что, за исключением тех случаев, когда он делает себе уколы, трубку снимает сам Егор. Штору на окне немного замяло, и в рассеянном свете дня я увидела свое отражение в зеркале: маленькая, тощая старуха с взлохмаченными седыми патлами и совершенно масляными, довольными глазами. Мне стало неловко. Накинув халат, я вышла на кухню.