— Да, — вздохнула девочка. — Я видела себя в зеркале!
— И честно говоря, трудно себе представить русский город, в котором нет голубей, — продолжал Егор. — Где это? Ты можешь сказать?
— Пожалуйста, не спрашивайте меня. Правда, я почти ничего не понимаю… — Она запнулась. — Глупо, конечно, но я кое-что вижу… Я думаю, что намного лучше будет, если вам все объяснит другой человек. Ему-то вы, по крайней мере, поверите.
— А почему ты думаешь, что я тебе не поверю?
— Давайте договоримся, — предложила Анна. — Я обещаю вам, что через… — она взглянула на часы, — через семьдесят три часа вы будете знать все.
— Откуда такая точная цифра? — Егор не скрывал иронии. — А раньше нельзя?
— Кое-что узнаете и раньше, — посерьезнев, сказала девочка. — Завтра утром!
— Каким же образом мы узнаем кое-что завтра утром? — Егор не удержался — все-таки объединил нас и жестом и взглядом. — Как, если ты ничего не скажешь?
— По телефону! — сказала Анна. — Через двадцать три часа и десять минут вам позвонят. — Она многозначительно поглядела на Егора, как бы разделяя меня с ним. — Вам! — повторила она. — Завтра утром!
IX
Я обиделась, но оставила обиду при себе. Очень не хотелось мне ссориться с Егором, да и само обещание полной ясности вполне меня устроило, пусть даже придется немножко подождать. Но если всему абсурду последних дней найдется хоть какое-то мало-мальски логичное объяснение — это уже само по себе чудо. Раздражило то, что девочка как бы провела черту между мной и Егором. Но легкое осеннее солнце, наполняющее квартиру, поднимало настроение, и проще было плюнуть на свои дурацкие обиды, нежели мучиться.
В результате кабинет Егора мы крушили втроем. Он, морща лоб — все же нелегко было распрощаться вот так, одним махом, с трудами многих лет, — сбрасывал свои деревянные скульптурки с полок, иногда не сразу — возьмет, повертит и швырнет вниз; я, повязав фартук, сгребала весь этот полированный хлам в картонные коробки, а девочка выносила на лестницу и было слышно, как бывшие экспонаты с грохотом и звоном летят вниз по трубе мусоропровода.
— Все, — сказал Егор, сшибая последнюю фигурку и переводя взгляд на другой стеллаж. — Книги мы пощадим. И эти рога… — Он наклонился и поднял ту самую голову оленя, что чуть его не задушила. Поднял и вернул на место. — Пусть что-то останется. Люблю ее.
Было еще несколько телефонных звонков: в основном звонили друзья Егора, поздравляли с годовщиной нашей свадьбы. Суеверно я сменила в своей комнате постельное белье, так чтобы не осталось ни одной тряпки, к которой прикасались несуществующие командир корабля и стюардесса. Я вымыла во всей квартире полы, терла переднюю до тех пор, пока не заболела поясница. А вечером, кажется, после семи, начал собираться народ.
Избавленная от обычных своих обязанностей — на стол подавала Анна, она все и готовила, — я сидела рядом с Егором и пила подогретое красное вино. Мне было очень хорошо в тот вечер. Наверное, я чувствовала, что нам с Егором скоро придется расстаться, поэтому старалась ни о чем лишнем не думать. Старые друзья, песня под гитару, колкие шуточки этих престарелых служак, чужая девочка, с наивной улыбкой подающая на стол.
«Да какая она девочка? — немного опьянев, думала я. — Ей уж, наверное, под тридцать… Может быть, у нее уже и дети свои где-то есть… Жаль, она не помнит!.. Спросить? Не буду. Если вспомнит, сама расскажет… — Я старалась не улыбаться, когда ловила быстрые жадные взгляды мужиков — ну никак не могли устоять: слишком хороша была моя Анна. — Все правильно, — думала я. — Правильно… Все это — полное безумие, всего этого просто не может быть. А, наплевать!.. Все это мне нравится, и чем непонятнее, тем интереснее».
На следующее утро я проснулась поздно и увидела, что лежу в постели Егора одна. Я с трудом припомнила звонок телефона: Егор сперва резко что-то спрашивал, потом попросил перезвонить и перешел в другую комнату, не желая, вероятно, меня будить. Неприятно кололо в голове — нельзя в моем возрасте столько пить. Часы показывали половину второго. Я подумала, что время назначенного телефонного объяснения давно прошло.
— Егор! — присев на постели, крикнула я.
Но никто не ответил. В ярко освещенной квартире — все шторы распахнуты, пыль везде вытерта, даже цветы из гостиной исчезли — никого. Ни Егора, ни Анны. На столе я нашла записку, придавленную пустой вазой.