Как удалось выяснить, в подавляющем большинстве случаев за световые сигналы в феврале и марте 1940 года принимались совершенно естественные явления: свет фар автомобиля, поднимающегося по дороге в гору, блеск световых реклам и т.п. В отдельных случаях не удалось найти никакого объяснения сигналам. Не исключено, что их подавали люди, заинтересованные в увеличении царившей в Голландии нервозности…
Многие нормальные явления мирного времени начинают вызывать подозрения в условиях военного времени или в тех случаях, когда над людьми нависает серьезная опасность. Скрежет шестерен в коробке скоростей автомобиля кажется звуком сирены, а хлопанье двери — разрывом бомбы. Еще более подозрительными кажутся поведение и поступки людей, по отношению к которым заранее сложились предубеждение и некоторая враждебность, особенно когда за такими людьми наблюдают в обстановке надвигающейся войны. Каждый услышанный выстрел кажется тогда неприятельским, а если самого неприятеля поблизости нет, значит, речь идет о его сообщниках. Впечатление обстрела со всех сторон становится особенно сильным, когда бои идут на улицах города и повсюду свистят пули. Офицеры и солдаты возбуждены; они ведут беспорядочную стрельбу, чтобы подавить собственный страх…
Для того, чтобы впервые назвать по имени внутреннего врага, достаточно бывает одному человеку выдвинуть обвинение, как все его подхватывают. Такое явление может наблюдаться в небольшой группе людей (кто-то заметил в руках человека немецкую газету. Значит, ее владелец немецкий шпион!) Оно может происходить и в масштабе страны в целом. В адрес военных и гражданских властей люди шлют донесения, написанные под влиянием возбуждения, без достаточной проверки, содержащие частично или полностью ошибочные выводы. В атмосфере общей нервозности такие донесения превращаются в сообщения для печати, коммюнике и военные сводки, что в свою очередь усиливает склонность к поискам новых «преступлений». Как только возникает подозрение, что вода отравлена, сразу же кажется странным ее вкус; это еще больше усиливает подозрение, и люди начинают верить в то, что вода действительно отравлена…
В ходе боев в Гааге один высокопоставленный правительственный чиновник подарил солдатам военной охраны сотню сигарет, на которых имелась его личная монограмма. …Через несколько часов группа солдат явилась к этому же чиновнику и заявила, что ими обнаружены отравленные сигареты. …Ему показали сигареты с его же собственной монограммой! На подобных примерах можно иногда продемонстрировать абсолютную абсурдность некоторых свидетельских показаний. При проведении расследования выясняется, что так называемые «световые сигналы» — не что иное, как мерцание свечи, случайное многократное включение и выключение лампочки и какой-либо квартире или даже отражение солнечных лучей от стекол приоткрытого окна. Иногда приходили с обыском в дом, где мнимый пулемет оказывался простым флагштоком; «полотнища для сигнализации самолетам» оказывались обыкновенными чехлами для мебели.
Зачастую бывает так, что люди, убедившись в необоснованности одной из улик, далеко не сразу признают подобную же необоснованность и абсурдность других выдвигаемых ими улик. Очень часто любая мысль о критической проверке той или иной улики сразу же отбрасывается (это особенно относится к гражданским лицам, в значительно меньшей степени — к чиновникам юстиции и полицейским). Против приговора, сложившегося у человека по внутреннему убеждению на основе немногочисленных и разрозненных наблюдений, нельзя подать никакой апелляционной жалобы. Иногда невозможна и защита. Более того, все доводы, приводимые подозреваемым как доказательства невиновности, превращаются в дополнительные улики в интересах обвинения…» (Л. де Йонг, указ. соч., с.384-388).
Итак, вот реальные случаи сорокового года. В Бельгии молодой немец-турист из Антверпена был схвачен французами, которые сочли его шпионом, а его спальный мешок — парашютом. Когда выяснилось, что это все же не парашют, французы нашли в мешке завалявшиеся кусочки шоколада. Ага, мол, вот он — отравленный шоколад, который разбрасывают гитлеровцы! Они заставили парня съесть шоколад, чтобы проверить — не яд ли это. Севернее Парижа арестовали военного корреспондента газеты «Фигаро» — тоже высокого роста и блондина. Он ехал на велосипеде через деревню, на которую незадолго до этого упало несколько немецких бомб. Толпа схватила его и поволокла в полицейский участок. Там начался обыск — как раз в момент, когда толпа громко требовала убить незнакомца. И тут у задержанного нашли лекарство — порошок от расстройства желудка. Толпа завопила, что это — взрывчатка. Корреспондент решил доказать, что это — полный бред, зажег спичку и пытался поднести ее к порошку. На него тут же бросился десяток людей, пытаясь спасти участок от уничтожения. В общем, ему все же удалось доказать, что он — не гитлеровский «верблюд».
Но это — случаи тех, кому повезло и кого не успели шлепнуть на месте. Тем же, кому не повезло, уже не расскажут ничего. А сколько таких несчастных было в те дни всеобщей паранойи?
Де Йонг пишет, что даже без войны, в пору обострений международной напряженности, под подозрения и обвинения попадают целые группы людей. Он вспоминает прецеденты с еврейскими погромами и расправами над воображаемыми колдунами. Во Второй мировой войне гонимыми в странах антигитлеровской ориентации были и евреи-беженцы, и вообще все эмигранты из Германии, и представители других народов в западных странах — не считая, собственно, членов нацистских организаций. А в США в концлагеря согнали всех нисэев — американцев японского происхождения.