Они прошли через ворота, и Алексей оказался внутри древнего Киева.
Первое, что ударило по чувствам, — запах.
Сложная, богатая смесь ароматов: дым от сотен очагов, готовящаяся пища, навоз, дублёная кожа из мастерских кожевников, раскалённый металл от кузниц, пот немытых тел, сырость от близкой реки, едкий запах древесного дёгтя, которым обрабатывали лодки и сапоги. Всё это смешивалось в единую симфонию запахов — резкую, насыщенную, почти оглушающую после стерильного будущего.
Алексей невольно поморщился, но заставил себя дышать равномерно. «Нужно привыкать, — сказал он себе. — Это мой мир на ближайшие два года, может, и больше».
Второе, что поразило, — звуки.
Многоголосый, непрерывный шум человеческого муравейника. Зазывные крики торговцев, расхваливающих товар. Кудахтанье кур, свободно разгуливающих по улицам. Скрип колёс по деревянным мостовым. Стук молотов в кузнице. Смех детей, играющих в какую-то игру с палками. Перебранка возниц, делящих дорогу. Женское пение где-то вдали — протяжное, заунывное. Звон металла о металл. Шипение — кто-то лил воду на раскалённые камни в бане.
Настоящая какофония средневекового города, живого, пульсирующего, полного энергии.
Третье — зрелище.
Узкие улочки, вымощенные деревянными плахами. Двух- и трёхэтажные срубы зажиточных горожан с искусно вырезанными наличниками и причудливыми коньками на крышах. Простые избы бедняков — покосившиеся, с прохудившимися соломенными крышами. Лавки ремесленников — открытые, с товаром, выставленным прямо на прилавок. Торговые ряды под навесами от дождя. Кузница с ярким пламенем горна и снопом искр, вылетающим из-под молота.
И всюду — люди, множество людей, суетящихся, спешащих, кричащих.
Кипучая, шумная, пахучая жизнь древнего города, сохранившаяся до наших дней лишь в отрывочных летописных строчках.
— Впечатляет, да? — тихо спросила Яра, заметив, как Алексей крутит головой, пытаясь охватить всё и сразу.
— Это... — он не нашёл подходящих слов. — Невероятно...
— Добро пожаловать в десятый век, — усмехнулась Яра, но в её глазах светилось понимание. — Здесь ничего нет, к чему ты привык. Зато здесь творится история. Настоящая, не из учебников. И мы — её часть.
Они прошли через торговую площадь. Несмотря на приближающуюся ночь, здесь всё ещё кипела бойкая торговля. Купцы громко расхваливали товар — меха, ткани, глиняную посуду всех форм и размеров, украшения из серебра и бронзы.
В центре площади играл гусляр, собрав вокруг себя толпу заворожённых слушателей. Седобородый старик в потёртом кафтане водил узловатыми пальцами по струнам, извлекая протяжную, берущую за душу мелодию, и пел низким, сильным голосом о подвигах князя Святослава, отца нынешнего правителя:
«Светел сокол по небу летяше,
Храбру дружину за собой ведяше,
К Царюграду путём синим шёл,
Много злата-серебра в полон взял,
Славу вечную земли Русской стяжал...»
Неподалёку, у каменного колодца, бородатый мужчина в странном одеянии, расшитом загадочными символами, громко вещал о воле богов и грядущих переменах. Вокруг него собралась внушительная толпа — в основном пожилые люди, слушавшие с благоговейным трепетом.
— Волхв, — пояснила Яра, проследив за взглядом Алексея. — Языческий жрец. Они имеют огромное влияние на простой народ. — Она понизила голос. — Особенно сейчас, когда по городу ходят слухи о возможной смене веры.
— Послушаем? — предложил Алексей, разглядывая фигуру волхва с профессиональным интересом.
Яра кивнула, и они приблизились к толпе. Волхв, высокий мужчина с серебристой бородой до пояса и глубоко посаженными тёмными глазами, говорил громким, гулким голосом, заставлявшим вибрировать воздух:
«Внемлите, чада Даждьбожа! Приходить время великихъ знаменій! Боги отьци наши разгнѣвашася! Видѣхъ, яко Перунъ громы мечеть на землю нашу, Велесъ отвращаеть лице своё отъ стадъ нашихъ!
(Внемлите, чада Даждьбожьи! Приходит время великих знамений! Боги отцы наши разгневались! Видел я, как Перун громы мечет на землю нашу, а Велес отвращает лицо своё от стад наших!)