Аще не вернетеся къ вѣрѣ отьць своихъ, аще не принесете жрътвы богомъ, гладъ и моръ на ны придеть! Чюжеземьци со лжеучениемь своимь хотять богы наша похулити!
(Если не вернётесь к вере отцов своих, если не принесёте жертвы богам, голод и мор на нас придут! Чужеземцы со лжеучением своим хотят богов наших опорочить!)
Стойте крѣпко противу чюжихъ боговъ! Да не прельститъ вы князь словесы о богѣ гречьстѣмь! Наши боги суть истиньни, иже давали земли нашей силу и славу во вся лѣта!
(Стойте крепко против чужих богов! Да не прельстит вас князь словами о боге греческом! Наши боги истинны, они давали земле нашей силу и славу во все времена!)
Приносите жрътвы честныя, блюдите капища святая, да пребудуть съ вами Перунъ, Велесъ, Даждьбогъ, Стрибогъ и вся сила небесьная!»
(Приносите жертвы честные, берегите капища святые, да пребудут с вами Перун, Велес, Даждьбог, Стрибог и вся сила небесная!)
Толпа отвечала одобрительным гулом. Некоторые кивали, другие восклицали: «Правду речёт!» или «Да будет так!» На лицах читался страх — страх перед гневом старых богов, перед неизвестностью, которую несла с собой новая вера.
— Вот как настраивают волхвы народ против возможных перемен, — тихо сказала Яра, аккуратно выводя Алексея из толпы. — Им есть что терять — власть, влияние, подношения от верующих. Они будут сопротивляться до последнего.
Они подошли к постоялому двору — двухэтажному бревенчатому срубу с широким крытым крыльцом и резными наличниками на окнах. Над входом висела потемневшая от времени вывеска — грубо вырезанное изображение кружки с пенным напитком и надпись, которую Алексей, к своему удивлению, легко прочитал: «Микулинъ честный дворъ».
Внутри было шумно, жарко и душно. За длинными дубовыми столами сидели путники и местные жители — ели, пили, громко разговаривали, смеялись, иногда затевали споры. В воздухе стоял густой, сложный запах — жареное мясо, свежий хлеб, пряный мёд, кислое пиво, пот десятков тел, дым от очага в углу.
В дальнем углу трое мужчин, судя по одежде — купцы или зажиточные ремесленники, — увлечённо играли в какую-то настольную игру. На деревянной доске, расчерченной на клетки, они передвигали фигурки, вырезанные из кости. Нечто вроде шашек или примитивных шахмат.
У большого очага хлопотала пожилая женщина с красным от жара лицом, помешивая длинной ложкой что-то в огромном чугунном котле. Запах оттуда шёл умопомрачительный — тушёное мясо с травами и кореньями, от которого у Алексея немедленно заурчало в животе. Только сейчас он осознал, насколько голоден.
К ним подошёл плотный мужчина лет пятидесяти с окладистой бородой, в которой серебрилась седина. Фартук на нём был испачкан мукой и жиром, руки — мозолистые, с въевшейся в кожу грязью. Судя по всему, хозяин заведения.
— Чего желаете, люди добрые? — спросил он, окидывая незнакомцев оценивающим, но не недружелюбным взглядом. — Ищете ночлега али только покушать зашли?
— Комнату на двоих да ужин, господине, — ответила Яра. — Мы издалека, из Царьграда. Утомились с пути.
— Из Царьграда? — Брови хозяина взметнулись вверх. — Вона как! Далече же вас занесло. — Он почесал бороду, разглядывая гостей с возросшим интересом. — А надолго ли к нам пожаловали?
— Как боги сподобят, — уклончиво ответил Алексей, стараясь говорить с лёгким акцентом, как подобает чужестранцу. — Я лекарь, ищу службу при княжеском дворе. Коли не примут — дальше пойдём, в иные грады.
— Лекарь, значит? — Хозяин оживился, взгляд стал острее. — Это дельное решение. У князя Владимира как раз нет врачевателя постоянного — старый Никифор этой зимой помер. — Он понизил голос до заговорщического шёпота. — А княжна Премислава часто хворает, да и сам князь после зимнего похода кашляет, не проходит никак.
Алексей и Яра переглянулись. Это была ценная информация — болезни в княжеской семье означали потенциальный путь к быстрому сближению с властью.
— Комната у меня найдётся, — продолжил хозяин, — добрая, на втором ярусе. Окно на улицу смотрит, постели чистые — вчера только меняли. — Его лицо стало деловитым. — Серебром платить будете али товаром каким?
Яра достала ещё один браслет — попроще того, что отдали купцу, но всё равно добротной византийской работы: