Старик внимательно слушал, мерно кивая. Потом тяжело вздохнул, и его выцветшие глаза подернулись пеленой тревоги:
— У меня внук хворает, — Микула замер, мертвой хваткой сжав край дубового стола. Кожа на руках натянулась, облепив узловатые суставы. — Третий день жар лютый, хрип в груди, дыхание тяжкое. Знахарки местные не в помощь — травы давали, заговоры творили... Боюсь, преставится дитя, — голос старика дрогнул. — Пособишь, лекарь?
Алексей встретился взглядом с Ярой — она едва заметно, почти на грани восприятия, кивнула.
— Почто не помочь, — согласился он, принимая облик мастера. — Где подворье твое?
— Близко, в купецком конце, у самого Торжища, — Микула рванулся встать, но Яра мягко остановила его ладонью:
— Погоди, дед. Нам сперва к воеводе на поклон надобно, княжья потреба не ждет. — Голос её оставался мягким, но в нём проступила холодная сталь Хранителя. — А пополудни брат мой внука твоего осмотрит. Где тебя сыскать?
Старик нахмурился, явно недовольный отсрочкой, но кивнул, покоряясь нужде:
— Ладно уж. — Поднялся, тяжело опираясь на суковатую клюку. — Дом мой в купецком ряду — спросите любого, где Микула Вышатич живот держит, всяк укажет. — Взгляд его сделался жёстким, в нём блеснула сталь старого волка. — Только не слыжьте старика. Внук у меня един-единственный, после меня род и дело вести должен.
— Не солжём, — твёрдо вымолвил Алексей, глядя прямо в зрачки старцу. — Слово моё крепко.
Когда купец, шаркая, удалился, Яра тихо заметила:
— Удачно вышло. Вылечишь внука уважаемого купца — о тебе быстро прознают в городе. Молва разнесётся быстрее ветра, глядишь — и до княжего двора дойдёт.
— Надеюсь, ничего серьёзного у мальчика, — ответил Алексей, доедая кашу и вытирая рот тыльной стороной ладони. — С моими средствами справлюсь с простудой или лёгкой инфекцией. Но если что-то вроде тяжёлой пневмонии...
Яра перебила его коротким взмахом руки:
— Справишься. Давай, заканчивай с кашей. Путята не любит ждать.
Детинец высился на самом гребне Киевской горы. Подъём по Боричеву взвозу был крутым — дубовые плахи ступеней, широкие, неровные. Алексей поднимался, чувствуя, как наливаются свинцом икры. Воздух здесь становился чище — меньше чада и навозного духа подольских низин, больше запаха свежей сосновой драни и смолы от княжьих теремов.
По сторонам высились хоромы боярские — тяжелые срубы в два и три жилья, украшенные искусной резьбой по выпускам бревен. За крепкими заборами слышался звяк железа — кузнецы правили боевой наряд.
У ворот стерегли проход четверо гридней. Кольчуги-плетеницы слепили глаза на утреннем солнце, конические шлемы-шишаки бросали острые тени на суровые лица. В руках — тяжелые сулицы, за плечами — червленые щиты. Воины провожали Алексея тем самым взглядом, коим матерые волки меряют чужака, зашедшего в их логово.
— Стой! — Рослый гридень с рыжей бородой, заплетённой в две тугие косицы, преградил путь древком сулицы. — Куда путь держите, заморские гости?
— К тысяцкому Путяте. — Алексей говорил ровно, встречая взор стражника без вызова, но и без робости. — Я лекарь из Царьграда, Алексий. Се сестра моя Яра. По княжьему делу и за лекарской потребой прибыли.
Стражник окинул их долгим, меряющим взглядом. Его глаза зацепились за кожаную калиту, перекинутую через плечо Алексея:
— Лекарь, глаголешь? — Он подозрительно прищурился. — А что в мошне той?
— Травы целебные, притирки, да орудия врачевания, — ответил Алексей и потянулся к застежке, но стражник остановил его коротким жестом:
— Не надобно. — Он обернулся к младшему: — Сбегай к терему, молви Путяте — греческий книжник-лекарь у ворот, слова просит.
Второй стражник — моложе, с едва пробивающейся бородкой — кивнул и быстро направился к княжескому терему. Алексей с Ярой остались ждать у ворот, наблюдая за жизнью детинца.
Здесь было менее шумно и более упорядоченно, чем в остальном городе. Широкий двор, утоптанный до каменной твёрдости, пересекали люди, занятые своими делами — дружинники на конях, слуги с вязанками дров и вёдрами воды, ремесленники с инструментами.