В центре возвышался княжеский терем — внушительное двухэтажное строение с толстыми бревенчатыми стенами и крышей, крытой дранкой. Наличники украшала замысловатая резьба — сложный орнамент из переплетённых узоров, в которых угадывались древние языческие символы. Крыльцо было высоким, с резными столбами, поддерживающими навес. На коньке крыши красовалась искусно вырезанная деревянная голова коня — древний оберег от злых духов.
Рядом располагались хозяйственные постройки: просторные конюшни, оружейная, баня и глубокие погреба. Всё было добротным, крепким, недвусмысленно свидетельствуя о богатстве и могуществе хозяина этих мест.
Минут через десять молодой гридень вернулся в сопровождении мужа в богатой одеже — свите из заморского сукна, отороченной горностаем, мягких кожаных черевиках и шапке с серебряной аграфой. Его моложавое, чистое лицо с тонкими чертами выдавало в нём книжника, привыкшего к перу, а не к мечу.
— Я Доброслав, тиун воеводы Путяты, — представился он, озирая пришельцев меряющим взглядом. — Из Царьграда, глаголете?
Алексей повторил сказ, упомянув, что перенимал искусство врачевания у самих мастеров Великой Церкви. Доброслав слушал чутко, изредка кивая.
— Ладно, — наконец обронил он. — Ступайте за мной. Воевода ныне у князя на совете, но вскоре освободится. Обождёте в сенях.
Они прошли через детинец, мимо богатых домов и людей в дорогих одеждах. Алексей ловил на себе любопытные взгляды — чужеземцы всегда привлекали внимание в замкнутом мире средневекового города, где новости ценились на вес золота.
Доброслав привёл их в небольшое здание рядом с теремом — одноэтажный сруб, служивший, видимо, чем-то вроде приёмной. Внутри обстановка была простой: крепкий стол, несколько лавок, развешанное по стенам оружие — мечи, копья и щиты, а на полу лежала огромная медвежья шкура с разинутой пастью.
— Ждите здесь, — сказал помощник воеводы. — Путята придёт, как освободится.
Через узкое окно, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, открывался вид на княжеский двор. Там происходило что-то интересное — группа дружинников отрабатывала приёмы боя на мечах. Деревянные тренировочные клинки глухо стучали друг о друга, мужчины выкрикивали боевые кличи, подбадривая товарищей.
За тренировкой наблюдал крепкий мужчина в богатых доспехах — тщательно начищенной кольчуге, поверх которой был надет кожаный кафтан с металлическими накладками. Он давал указания воинам, иногда сам вступая в учебный поединок. Его движения были быстрыми, точными, уверенными — так двигается человек, проведший большую часть жизни на полях сражений.
— Это Путята? — тихо спросил Алексей, не отрывая взгляда от тренирующихся воинов.
Яра кивнула, внимательно разглядывая воеводу:
— Он самый. Тысяцкий киевский. Прямой как удар копья, жёсткий как сталь. — Она не отрывала взгляда от тренирующихся. — Консерватор. Долго противился христианству, но когда князь решил — подчинился. Позже именно он пойдет на Ильмень.
— «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем», — негромко закончил Алексей, вызывая из памяти чеканную строку летописи. — Кровавая будет жатва.
Ожидание затянулось — солнце поднялось высоко, и в помещении стало ощутимо жарко. Наконец дверь распахнулась, и вошёл тот самый воин. Сняв шлем, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Вблизи он выглядел ещё более внушительно — широкоплечий, с мощной шеей и руками, привыкшими к мечу и щиту. Его лицо пересекали шрамы — старые, побелевшие, рассказывающие безмолвные истории о пережитых битвах. Взгляд был прямым, жёстким, не терпящим лжи или слабости.
— Я Путята, тысяцкий великого князя Владимира, — произнёс он голосом хриплым и низким, привыкшим перекрывать рык сечи. — Сказывают, из Царьграда путь держите?
Алексей поднялся и поклонился — не раболепно, но с достоинством гостя:
— Истинно так, честной воевода. Я Алексий, лекарь. Се сестра моя Яра. Прибыли мы в Киев, дабы службу свою предложить князю великому.
— Лекарь, глаголешь? — Путята недоверчиво прищурился и шагнул вплотную. Его движения, вопреки грузности, были по-звериному плавными. — У нас знахарей своих да кудесников вдосталь. Почто ты их лучше?
— Перенимал я мудрость у лучших врачевателей Царьграда, воевода, — ответил Алексей, выдерживая свинцовый взгляд. — Ведаю тайны, здешним неведомые. Врачевал мужей знатных и даже кесаревых сродников. — Он чеканил слова, зная: в этом мире малейшая дрожь в голосе — признак лжи.