Аверьян лежал на стареньком диване в подсобке, укрытый одеялом, не отрывая неподвижного взгляда от потолка, тихий и неподвижный, как покойник. После снадобий и отваров озноб его утих, жар спал, а тело в испарине стало вялым. Им овладели блаженство и покой.
Единственное, что тревожило душу, — воспоминание о детях и жене. Он никогда так сильно не тосковал по ним и никогда так не сгорал от острого, непреодолимого желания увидеть Стешу. Сейчас он воспринимал все намного глубже: свою любимую — как преданную и брошенную жену, а возвращение к ней — как очищение от скверны.
Дрожь глубокого необъяснимого предчувствия пробежала по телу. Словно в последнюю минуту ухватился он за руку спасения, протянутую кем-то с небес! Сегодня он окончательно, навеки освободится от ужасного, страшного сна, который являет собой действительность. А впрочем, эта действительность — так ли уж страшна и ужасна? Не замыслили ли Бог и Судьба эдак вот испытать его? Не постиг ли он теперь вещей, о которых стоило поразмыслить давно, проникнуть в суть?
За те три дня, которые Аверьян провел в молельном доме, он успел оправиться от болезни и встать на ноги. Но непонятное окружающим равнодушие не покидало его. «Пущай Ивашка оскопил меня, — думал он, — но што энто изменит теперь? Ведь яйца и елду в обрат не воротишь? И прошлова не вернуть!»
Анна гневалась на Калачева. Он словно раздвоился после болезни. Аверьян-скопец — потерянный, вялый и равнодушный. Аверьян рядом с ней — человек, способный к действиям и рассуждениям. А в общем и целом, Аверьян для всех — загадка.
— Пойми, — убеждала она. — Он же искалечил тебя. Твою жену полюбовницей сделал. Сыновей твоих к вере скопцовской приобщить собирается. Остановить его надо!
Аверьян упорно отмалчивался. Но Анна не прекращала попыток вывести его из апатии. Она увещевала, сочувствовала, наконец, бранила на чем свет стоит. И однажды в упор спросила:
— Скажи-ка мне наконец, Аверьяша, мужик ли ты или тряпка?
— Я то, што из меня сделали. Я скопец, — ответил он угрюмо. — Куды бы я ни пошел, што бы я ни сделал, всюду Ивашка, бутто тень бесовская, што за грешником завсегда везде ходит.
Калачев, кажется, впервые прямо посмотрел в глаза девушки, и она поняла, как тому действительно тяжело. Она взяла его за плечи и встряхнула:
— Ты знаешь, что я правду говорю. И когда я злюся, то режу правду-матку не за глаза, а прямо в лобешник!
Аверьян, удивленный новыми неожиданными интонациями в голосе девушки, поежился и трогательно вздохнул. Будто разрушительний смерч пронесся в его душе. Он опять вспомнил детей и Стешу. Нестерпимая боль сдавила грудь. Мужчина взялся руками за голову, ушел в другую комнату и заперся там.
На другой день, вечером, он встретился с Анной на улице, за забором, взволнованно поздоровался, торопливо предложил ей отойти куда-нибудь, где меньше народу.
— Возьмем лошадей, — предложила Анна. — Мальцы к реке собираются купать лошадок. А вместо них мы с тобой поскачем…
Уже стало смеркаться, когда они доехали до реки. Напоив лошадей, стреножили их и отпустили. Затем уселись прямо на песок у воды.
Прозрачная вода сверкала у их ног, и было видно белевшие на дне камешки. Над головою розовело закатное небо. Неподалеку слышалось довольное похрапывание пасущихся лошадей.
— Век бы отсюда не уходила, — грустно прошептала Анна. — Однако уж скоро ночь …
— Ну и што с тово? — с безразличием отозвался Аверьян. — Пущай себе настает. Нам-то што? Чай не заплутаем, кады в обрат поскачем?
Анна взяла его руку и прижала к своей груди. Они некоторое время любовались закатом, наслаждаясь тишиной и покоем темного летнего вечера.
— Все равно нам придется возвращаться на «корабль» наш сухопутный, — сказала она. — Сегодня большое радение. Наверное, еще ково-нибудь оскопят.
В ответ Аверьян пожал ее руку.
— Посидим еще. Не боися, в прелюбодеянии не уличат, — ухмыльнулся он. — Им всем щас не до нас.
Анна повернулась к нему вполоборота и усмехнулась.
— Что-то я не пойму никак, Аверьян, тебе что, вместе с яйцами мозги оттяпали? Я тебе уже вталдычивать устала, что жена твоя и дети в опасности, а ты… Ты почему от них открещиваешься, скажи? Они же зернышки из семени твоего, Аверьян? Ты должен оберегать и защищать их!
— Не морочь мне голову, Анна! — огрызнулся он, начиная заводиться. — Теперь я ломоть отрезанный. А ешо сумлеваюся в том, што Стешка нужду по мне испытывать станет, кады прознает, што оскопленный я.
— А дети? Оне же калеками станут? Или тебе не жаль их вовсе?