– Пей уж. Сонные травки. Или, думаешь, лучше идти куда-то ночью, одной? Сейчас с тобой поспим, а утром – голова яснее, там посмотрим.
Девушка помялась в нерешительности, но идти на улицу, в самом деле, уже казалось неразумной идеей, так что она всё же взяла кружку и, обжигаясь, мелкими глотками выпила всё до дна.
***
Проснулась Божена почти в самый полдень – отдохнувшая и в хорошем настроении. «Ну и кашу я вчера заварила… Гадать надумала! Я! Хоть бы Ленка не прознала, позорище… А может, приснилось всё?»
Стараясь не думать ни о чём больше, девушка оделась и сбежала по ступенькам лестницы. Однако на кухне, завидев белый хвост, нырнувший за печку, опасливо замерла.
Баба Тася сидела за накрытым столом и сквозь очки изучала газетный лист.
– Как спалось, Боженька? – она отложила своё занятие.
Настороженно поглядывая в сторону печи, девушка подошла к столу и села.
– Нормально, хорошо, – она снова покосила на печь, но кота не было видно. – А что, нашёлся… Пушок?
– Нашёлся, нашёлся… В бане прятался. Слушай, внученька, – баба Тася вздохнула, – скажу я всё как на духу, хоть ты мне и не поверишь. Ты смышлёная, книжки читаешь, не чета мне, простой деревенской бабе. Только что я скажу, то чистая правда – хочешь верь, хочешь нет.
Она подвинула к Божене тарелку с блинчиками, политыми малиновым вареньем, и спросила:
– Что за парень был? Белый? Глаза зелёные? – дождавшись кивка, бабушка тоже кивнула и помолчала. – Сын это мой, Ивась. Он так-то людям не кажется, только мне. Ты, видать, глянулась ему…
За печкой что-то стукнуло, Божена подпрыгнула на стуле, а баба Тася махнула рукой в ту сторону, словно прогоняя кого.
– А ты уж молчи! Тоже хорош! Я говорила – не лезь к людям… – она покачала головой и повернулась к Божене. – Давно то началось. Бабка моя, покойница, сильной ведуньей была. А вера такая есть, что, пока ведунья дело не сдаст, помереть не может. И она мне сказала, а я-то, дура, не понимала… Так и взяла. И она как померла, на другое утро и началось. Пошла на речку стирать, а сама злая была – кобыла по пути грязью обшлёпала. Так бабы с речки в тот же день – какая ногу сломала, какая под телегу попала – чудом вытянули… А одна в колодец упала. Так и пошла молва по деревне, что бабка мне дело сдала. Люди пошли. А куда деваться – еду несут, вещи… Другой работы нет. Так пришлось… Да только мне ж тоже хотелось жить – семью, детей – а какая ведунье семья? В глаза улыбаются, а за спиной – плюют и крестятся. Я б съехала, так куда? Здесь – дом…
Помолчав, баба Тася поднялась к кухонному столу, начала неторопливо перебирать жестяные баночки с травами.
– Годы шли. Дитёнка мне шибко захотелось. Всё готова была отдать, только никому не надо. Так я поехала в город, пошла по кабакам… Сама не знала – понесла или нет, а только пришла ко мне бабка – во сне – да говорит: «Нельзя тебе ведовать, ведуньям детей не дают». И я как проснулась – всё. Ушла в лес, от соблазна подальше. И хорошо так сынок рос, снился часто – будто бегает на полянке, маленький, беленький, птичек с ладошки кормит… – голос бабы Таси дрогнул слезами, и она вытерла нос рукавом. – Только как решиться был срок, приехал районный староста с людьми. С самого центра приехал – нашёл ведь, черти его привели ко мне…
Бабушка снова замолчала. Дождалась, как чайник запыхтел паром, забулькал крупно, сняла с огня. Села за стол, избегая взгляда Божены.
– Дочка у него пропала. На коленях молил искать, а я – ни в какую. Осерчал, за кнут схватился, грозился, что совсем прибьёт… Ну, согласилась. Только всё одно не было ему радости – в лесу дочка нашлась, косточки одни… А я в ту же ночь выкинула сыночку. Точно как во сне был – беленький… Только не дышал уж.
Баба Тася посмотрела в окно, вздохнула, поправила занавеску.
– Я вернулась в этот дом. Обмыла Ивасю и под полом закопала, как бабка учила. И снова стал он мне сниться – будто в доме играет, то на печке сидит, то во дворе бегает… А потом котик прибился. Беленький, глазки зелёные… Я как глянула – точно как… – баба Тася запнулась и тяжело сглотнула. – И плачет жалобно, как не взять? А потом – смотрю – я привыкла с сыночкой разговаривать, а котик будто отзывается. Сядет возле меня, чуть скажу «Ивася», а он – «мур». И так каждый раз. Тут-то я и почуяла… Вырос он чуть за месяц в матёрого кота, а больше уж не менялся. Я ему разные имена давала – люди мне-то побоятся пагубу сделать, а ему, как прознают… Да косились, ясно, но берёг бог моего сынку. А теперь уж и тех людей не осталось – перемёрли все. Молодые в то не верят, а мне и легче.
– Подожди… Так что… Это, значит, дядя мой? – Божена даже заулыбалась от неловкости. – Кот…