- Откуда знаешь? – спросил Алёша.
Первуша замялся, опустил глаза.
- Так мы сами им и сказали, - подала голос жена Первуши. – Они давай пытать, какие сёла рядом да как далеко. Мы отнекивались поначалу, а потом Тугарин хватил свекровь мою плашмя саблей по голове. Та на землю упала в беспамятстве, а он сгрёб Машку за волосы и говорит, - её уже не плашмя ударю, по-настоящему. Снесу башку девке, будет вам подарочек. Ну, мы и рассказали. И про Луговое, и про Старый Бор, что на полночь от нас.
- А куда деваться было? - поднял голову Первуша. Алёша увидел, как в глубине его глаз всколыхнулась и опала бессильная ярость. – Мать по сю пору лежит, встать не может, потолок с полом у неё мешаются, не знаем, жива ли ещё останется.
- Оклемается, даст бог, - сказал дед, пожевав губами. – Старуха у меня крепкая. В особенности на голову. Помню как-то…
- Батя, - с укоризной произнёс Первуша.
- А? Ну да, верно, не время сейчас… Вы, добры молодцы, скажите лучше, что делать будете?
- Когда, говоришь, поганые вернуться обещали, - переспросил Алёша вместо ответа. – На закате?
- Ага, - сказал Первуша. - Мы уже куны собрали. Едва наскребли. Да и то серебра не хватило, пришлось мехом добирать. Хорошо охотники у нас добрые имеются, а то бы совсем беда.
- Ясно, - Алёша поглядел из-под руки на солнце, которое только-только миновало высшую точку и начало склоняться к закату. – Кто, баешь, староста верви вашей?
- Дык… - Первуша переступил с ноги на ногу. – Я и есть староста. Люди доверили.
- Тогда слушай меня, староста. Сделаем так…
Всадники появились с полуденной стороны ровно в тот момент, когда солнце коснулось верхушек недалёкого леса.
Было их семеро.
Все хорошо вооружённые (сабли на боку, луки в саадаках, притороченных к сёдлам, тулы со стрелами за спиной), в стёганых доспехах, на крепких низкорослых степных лошадях.
Из леса они выехали рысью, но, как только оказались на виду, пустили лошадей в галоп и ворвались в деревню с лихим свистом и гиганьем.
Вервь Липники встретила половцев тишиной и безлюдьем.
Только на перекрёстке, в центре деревни, белел заметный издалека берестяной короб.
Рядом с ним горбилась фигура старика, закутанная в старую длинную, чуть не до земли, епанчу.
Некогда коричневая и прочная, епанча истончилась и выцвела от времени и была теперь грязно-серого цвета, который подчёркивал её ветхость.
Низко опущенная голова старика, покрытая куколем, не давала возможности разглядеть его лицо в глубокой, уже вечерней тени. Правая рука, затянутая в кожаную перстатицу [2], тяжело опиралась на клюку. Левая пряталась под полой, словно деду было холодно на вечернем ветру, и он грел руку под епанчой.
Семеро вылетели на перекрёсток, осадили коней.
Главный – здоровенный половец с бочкообразным туловищем и широким плоским лицом, украшенным длинными вислыми усами, выехал вперёд, неожиданно легко для своего веса соскочил с лошади, бросил поводья товарищу.
- Здравствуй, дед, - сказал весело, уперев руки в бока. Голос у него был громкий, звучный, почти без акцента. – Вот и мы. Всё по слову. Как там у вас, русских, говорится? Солнце на ели, а мы ещё не ели!
Половец запрокинул голову и захохотал. Словно собака забрехала.
Старик молчал. Только ещё больше сгорбился и ниже опустил голову.
- Где наша дань, старик? – спросил половец уже совсем другим тоном. Жёстким, угрожающим.
- Всё здесь, Тугарин, без обмана, - хрипло прокашлял старик и качнул клюкой в сторону короба, который стоял от него шагах в четырёх. – Проверь.
Половец окинул старика долгим подозрительным взглядом, затем всё-таки шагнул к коробу, наклонился и открыл крышку.
Из короба с пронзительным карканьем вылетела ворона.
Половец отшатнулся.
Правая рука метнулась к сабле.
Но старик уже отбросил куколь и распрямился. В его руках откуда ни возьмись оказался лук с уже наложенной на тетиву стрелой.
Миг, - и пропела, одним рывком натянутая к уху, тетива.
Боевая стрела с гранёным калёным наконечником, легко пробивающим кольчугу на семидесяти шагах, мелькнула и вонзилась гиганту-половцу точно промеж глаз.
Последнее, что тот увидел – юное, почти мальчишеское лицо «старика», его белые зубы, обнажённые в яростном и довольном оскале, посветлевшие от удалого бешенства серые глаза.
- Бей! – долетел до стремительно уходящего слуха крик русского стрелка, и следом пришла тьма.
На крыше ближайшего овина выросли три фигуры.
Три стрелы, коротко прочертив три смертельные черты, нашли цели, и три всадника повалились с лошадей.
Алёша – а это был он - одним движением плеч сбросил епанчу.
Рывок к уху, вторая стрела ушла куда надо, и четвёртый всадник, успевший достать из саадака лук, выпустил его и ухватился за горло, пытаясь остановить хлещущую во все стороны кровь.