Старик что-то крикнул, переложил посох из десницы в шуйцу, отвёл десницу назад.
Зрение Алёши обострилось. Луна луной, но видел он всё чётко, словно в не очень пасмурный день. Подобное с ним случалось и раньше в минуту полной сосредоточенности – тоньше становились слух и обоняние, зорче глаза. И не только это. Он двигался быстрее и успевал заметить то, на что в обычном состоянии вряд ли обратил бы внимание.
- Ты прирождённый лазутчик, Алёшка, - говорил ему по этому поводу Горазд. – Талант у тебя от бога. Редкий. Осталось только развить и будешь лучшим среди лучших. Но, гляди, не возгордись.
- Потому что гордыня – грех?
- Потому что гордые да заносчивые первыми гибнут. Им гордость разум застит, края видеть перестают.
Один из мужиков шагнул вперёд, вложил в ладонь старика нож. Одновременно с этим женщина, закутанная в тёмное, втолкнула на камень девочку, затем ловким движением уложила её на спину и тут же отступила. Девочка осталась лежать на камне, безучастно повернув к луне бледное личико с широко распахнутыми глазами.
Старик вскарабкался на камень, опустился на колени перед девочкой. Тускло блеснуло лезвие ножа для колки свиней…
Пора!
Залихватский свист прорезал тишину ночи. Тут же с трёх кресал внизу посыпались искры, вспыхнул трут, а за ним и три, заранее приготовленных, хорошо просмоленных факела.
Мягко, словно рысь, Алёша спрыгнул с дерева. Пять быстрых скользящих шагов, и вот он уже на виду у всех, под луной. Тетива натянута, наконечник стрелы целит в старика.
- Эй, ты! – крикнул. – Сивобородый! А ну бросил нож и отошёл от дитя! Быстро! И не вздумай дёрнуться. Моргнуть не успеешь – сдохнешь на месте!
Старик поднял голову, уставился на Алёшу. Затем его глаза метнулись к краям поляны, откуда, словно сами по себе, выплыли три факела, воткнулись в землю, а затем три неясных силуэта с луками в руках заслонили от старика их пляшущий свет.
- Бросай нож! – снова крикнул Алёша. – Считаю до трёх. Раз, два…
Пропела тетива. Стрела неуловимой тенью скользнула сквозь лунный свет и вонзилась в плечо одного из мужиков, который сделал попытку сдвинуться в сторону и одновременно приблизиться к Алёше.
- А! – заорал язвлёный, хватаясь за плечо и выпуская рогатину. – Сука!
- Ага, - удовлетворённо заметил Алёша, быстро доставая вторую стрелу и накладывая её на тетиву. – Русский язык знаешь. Это хорошо. Скажи старому дурню, пусть нож бросит. А то я ему стрелу в горло пущу. Богом клянусь, хоть это и грех. Богом клясться, я имею в виду.
Мужик сказал что-то по-мерянски. Старик кивнул, показал Алёше нож и положил его на камень, рядом с девочкой. После чего опёрся руками о колено, поднялся и начал что-то выкрикивать, стоя к Алёше лицом.
- Кончай орать, - поморщился Алёша и опустил лук, чуть ослабив тетиву. – Один хрен ничего не понимаю. Ждан, Милован, держите всех на прицеле. Акимка…
Закончить приказ он не успел. За спиной раздался треск и сразу же вслед за ним Акимка закричал:
- Сзади!
Не оборачиваясь, Алёша метнулся к синему камню, на ходу перебрасывая лук в левую руку и правой выхватывая саблю.
То, что сзади, чем или кем бы оно ни было, подождёт. А вот мерянский колдун – нет.
Единственное, что успел сделать старик – выставить для защиты посох. Но это ему не помогло. Свистнула острая сталь, и верхняя часть посоха улетела в траву.
Вторым ударом Алёша рассёк колдуну лицо. Сверху-вниз. Удар был не смертельный, но очень болезненный, уродующий. Хлынула кровь из длинной раны, пересекшей правую бровь, нос и щёку колдуна.
Старик заорал, выронил обрубок посоха, схватился за лицо и повалился в траву.
Алеша одним точным движением вбросил саблю в ножны и обернулся, натягивая лук. Теперь он стоял на синем камне – прямо над девочкой, которая оказалась у него между ногами.
Ствол вяза, с которого он недавно спрыгнул, разошёлся. Как будто некий великан разорвал его вдоль, вынул середину…
А вот и он - великан.
Существо, ростом не менее полутора саженей, двигалось от вяза к Алёше. Шаг, ещё шаг, и ещё… На первый взгляд, было оно скроено под человека и сбито-слеплено из дерева. Эдакий ходячий идол. Только с вполне себе подвижными руками и ногами. Первыми он размахивал вдоль своего бревнообразного тела (на концах шевелились, подобно длинным уродливым пальцам корни-отростки). Вторые передвигал одну за другой с каждым шагом приближаясь к центру поляны. Безглазая голова с широко распахнутой пастью, утыканной белыми костяными зубами-иглами, медленно, словно на шарнире, поворачивалась из стороны в сторону.