Все остальные бежали под неудержимым натиском татар.
На землю, обильно политой кровью, устланной трупами людей и лошадей, раненными и умирающими, опустился вечерний туман. В свете заходящего солнца он отливал алым, и в этом красноватом, сгущающемся, зловещем сумраке двигались тени живых, продолжающих сражаться.
Первым погиб Милован.
Он дрался по правую руку от Алёши, и татарское копьё вошло ему под рёбра в тот момент, когда он отбивал сабельный удар.
- Ах ты… - только и успел прохрипеть друг детства и верный товарищ прежде, чем его душа рассталась с телом и отправилась туда, откуда до поры до времени никому нет возврата.
Затем пал Ждан.
Прикрывшись щитом, в котором уже торчало несколько стрел, он удачно отмахивался мечом от наседавших врагов, прикрывая Алёшу по левую руку, но очередная стрела нашла брешь в его защите, пробила кольчугу и достала до сердца. С кровавой пеной на губах Ждан опрокинулся навзничь и мгновенно умер.
Алёша ничего не мог сделать. Только мысленно дал себе слово похоронить друзей, если получится, и, конечно, отомстить татарам за их смерть.
Когда солнце скрылось за горизонтом, враги закончились.
Он убил многих, очень многих, и теперь стоял, весь заляпанный с ног до головы чужой и своей кровью, бездумно глядя, как на западе догорает вечерняя заря и над степью встаёт молодой месяц.
Татары, порубив всех, кого смогли, ушли на правый берег, где ещё оставались полки киевского князя.
А вот его убить не смогли. Хотя очень старались – он почувствовал раны: на левом плече, где острая татарская стрела сумела прорубить кольчугу и достать до тела и с наружной стороны правого бедра, где его задело чужое копьё.
В какой-то момент татары просто обошли стороной этого бешеного русского, который, видно, был заговорён от стрелы, копья, сабли и любого другого оружия, а сам разил смелых и сильных, закалённых не в одной битве татарских воинов, направо и налево, и тот, кто пытался приблизиться к нему на удар сабли, очень быстро становился мёртвым.
- Видно, он продал душу своему христианскому дьяволу, - решил старый опытный сотник Шихихутаг, чья сотня уже потеряла два с половиной десятка человек, пытаясь убить русского. – Никогда не видел таких быстрых. Чистый волк. Оставьте его! – приказал он сотне. - Уходим за реку! Туда, на правый берег!
Татарская сотня, подчинившись приказу, обтекла Алёшу с двух сторон и вскоре растворилась в сгущающихся сумерках.
Больше драться было не с кем. Его окружали одни мёртвые.
Только теперь он понял, как устал. Камень Чинтамани, дающий силы на протяжении всего этого бесконечного дня, видать, тоже притомился.
Алёша наклонился, вытер саблю о штаны ближайшего мертвеца, чей стеклянный взор пялился в быстро темнеющее небо, распрямился, покачнулся. Голова резко закружилась, молодой месяц исполнил на небе короткий лихой танец и, если бы не подставленное вовремя плечо Акимки, он бы свалился.
- Тихо, тихо, - прошептал верный товарищ, который всё это время прикрывал ему спину. – Обопрись на меня и пошли отсюда. Нечего нам тут делать, татарва, не к ночи будь помянута, вот-вот вернётся. И тогда нам точно конец, и к бабке не ходи.
- Пошли, - согласился он, отправил саблю в ножны и опёрся на плечо друга. – Пошли, Акимка, ты прав.
Уже почти совсем стемнело, когда они наткнулись на гору мёртвых тел, преграждающих путь.
- Татары, - приглядевшись, определил Акимка. – Кто-то здесь из наших крепко стоял.
- Кажется, я знаю, кто, - сказал Алёша. – Ну-ка помоги…
Они оттащили в сторону несколько мертвецов и там, ещё под четырьмя телами Алёша нашёл Илью.
Старый библиотекарь ещё дышал. Но двигаться уже не мог. Его открытые живые глаза спокойно смотрели в небо, на молодой месяц, льющий свой чистый ясный свет на эту большую и грешную землю.
- Алёша, - прошептали его губы, когда молодой храбр склонился над ним. – Нашёл меня. Это хорошо. Значит, буду похоронен по-христиански.
- Не торопись помирать, дядя Илья. Ты нам всем ещё нужен. Ну-ка, Акимка, помоги…
Они освободили Илью от оставшихся трупов. Теперь Алёша увидел, что Муромец до сих пор жив каким-то чудом. Посечённая кольчуга едва держалась на теле, и вся была залита кровью, казавшейся чёрной при свете месяца. С правой стороны груди торчали две стрелы, вошедшие чуть ли не по оперенье. Сразу видно, что били в упор, наверняка. С левой стороны, под ребром, зияла широкая чёрная рана от копья. Она всё ещё кровоточила. Как у Христа, подумал Алёша и перекрестился.
- Правильно, - прошептал Муромец. – Помолись, дружок, за мою душу грешную. Не помешает.