Торжествующий Чубайс отправился в инвестиционное road-show за рубеж. Встречался с руководством того же Enel, германских RWE и Е. On — словом, со всеми мировыми энергетическими грандами. История успеха идеально подходила для их агитации за участие в приватизации
российской генерации; надо было поспешить ею воспользоваться, пока менеджеры РАО готовили к первичному публичному размещению (IPO) дополнительные выпуски акций ОГК и ТГК. Следующим по очереди было ОГК-4, его IPO намечали на весну-лето 2007 года.
Единственное, что слегка портило триумф, — неуверенность в том, что Потанин действительно вложит в строительство и ремонт электростанций все деньги, которые он заплатил РАО за акции ее дочерней компании. Ведь эти деньги по условиям продажи были сразу же зачислены на счета ОГК-3. Смысл всей затеи с продажей акций заключался именно в том, чтобы привлечь живые деньги в конкретные компании.
А компания теперь принадлежала Потанину. И он, как хозяин, имел реальный доступ к ее деньгам, включая только что заплаченную за акции сумму. Захочет направить полмиллиарда долларов на строительство какого-нибудь энергоблока — направит. А может распорядиться этими деньгами и как-нибудь поумнее. Проектов, способных окупиться быстрее и мощнее, чем энергетика с ее рентабельностью чуть выше уровня инфляции, вокруг полно... Ничего личного — только звериный оскал капитализма.
Разумеется, Потанин в разговорах с Чубайсом неизменно обещал, что вложит все до копеечки именно так, как его обязывает соглашение акционеров, прилагавшееся к договору купли-продажи. А Чубайс, вдохновленный удачной сделкой, энергично поручался за Потанина на встречах с госчиновниками.
Но у последних тем не менее все больше крепло убеждение, что обещания в инвестиции могут и не превратиться. А вскоре это беспокойство публично высказал Путин. На официальной встрече с Чубайсом в мае 2007 года, выслушав его рассказ о подписании инвестиционных соглашений с покупателями ОГК, президент прямо спросил: “А если не выполняются эти условия? Мы это проходили в прежние годы: компании подписывали и ничего не делали”. А это был камешек в огород Чубайса: Путин явно намекал на инвестиционные конкурсы в период массовой приватизации. Самый известный пример—покупка комбината “Апатиты” одной из фирм Михаила Ходорковского в 1995 году. Как и большинство победителей тогдашних конкурсов, Ходорковский инвестиционные обязательства по сделке проигнорировал и принялся эксплуатировать “Апатиты” по собственному сценарию. Когда после нескольких судов РФФИ добился от него выполнения инвестиционных обязательств лишь на четверть от ранее оговоренной суммы, это расценивалось как крупная победа над олигархами.
Чубайс говорит, что и в начале 1990-х он сильно сомневался в работоспособности инвестиционных конкурсов. Но авторитетный для него юрист Петр Мостовой его убедил. Сейчас же правоведы прямо говорили: в российском законодательстве соглашений акционеров, которые подписывают покупатели ОГК, не существует. Это вообще элемент британского права, а не российского. В России такие документы никого ни к чему юридически не обязывают. И это было очевидно всем — и юристам, и Потанину, и Чубайсу, и, самое ужасное, Грефу.
Дальнейшее в описании Чубайса выглядело так. За пять дней до совета директоров РАО “ЕЭС”, на котором предстояло утвердить очередное размещение доли компании в ОГК-4, министр внезапно объявил:
— Анатолий Борисович, поскольку у вас нет предложений о том, как заставить инвесторов заплатить по-настоящему, мы пока ваши IPO приостановим.
— Как, вообще?! Вы это серьезно? — не поверил Чубайс. Воображение немедленно подсунуло набор последствий: обвал фондового рынка... разрыв с трудом выстроенных отношений с иностранными компаниями... международный скандал...
— Да, вообще. И это абсолютно серьезно, — невозмутимо ответствовал Греф. — Кстати, чуть не забыл: послезавтра я уезжаю в отпуск. Если все-таки хотите решить проблему — двое суток у вас на это есть.
Греф сейчас ничего драматического в этой истории не видит—то ли дело, мол, сражения с Илларионовым и с депутатами в Госдуме.
Чубайс же первые сутки провел, как он сейчас вспоминает, погружаясь то в ужас, то в ярость:
— Все мои лучшие интеллектуальные силы пытаются хоть что-то придумать — ничего не выходит. К его ребятам идем. А те разводят руками: да мы и сами не знаем, что предложить. Я, конечно, понимаю, что Герман Греф хочет луну с неба. Но по сути-то он прав! Мы впервые за время реформы уперлись не в политический барьер, а в содержательный. Мы не можем придумать конструкцию, которая действительно заставила бы Потанина деньги, внесенные в компанию, направить на инвестиции. И теперь у нас все действительно по-крупному закачалось, всерьез.