Размер платы за мощность напрямую зависит от выполнения обязательств генерирующими компаниями. Поэтому у них появляется прямой финансовый стимул соблюдать требования “Системного оператора”. Такой механизм позволяет застраховать национальную энергосистему от снижения текущей надежности при растущем спросе на электроэнергию.
В общем, генерирующие компании получают большие деньги — это десятки миллионов долларов в год на компанию, — по сути, за то, что у них есть электростанции, готовые к работе. Теперь представим, что владелец какой-то ОГК не стал строить новых энергоблоков, а потратил деньги на что-то другое. Мощности, на которую в перспективе рассчитывал “Системный оператор”, у него, соответственно, не оказалось. А раз так — “Системный оператор” имеет полное право этому владельцу недоплатить. Чем дольше не будет новых энергоблоков, тем дольше и больше он будет ему недоплачивать.
И это еще полбеды для недобросовестного инвестора. Потому что если по генеральной схеме размещения энергообъектов до 2020 года в конкретном месте должна быть построена новая станция — она, по завету Чубайса, должна быть построена. Иначе — дефицит электричества со всеми вытекающими последствиями. Значит, эту станцию построит кто-то третий. А потом этот третий придет к владельцу ОГК и выставит ему счет за строительство электростанции. И тот обязан будет ему заплатить, никуда не денется.
Так что сэкономить на инвестициях, раз уж ты взялся их обещать, не получится. Главное — зафиксировать все это в официальном договоре в момент заключения сделки.
“Абсолютно убойный инструмент”, по квалификации Чубайса.
Выйдя от Иванова, он принялся звонить Грефу и зачитывать по бумажке: слушайте, Герман Оскарович, вот нашлась статья в ГК, которая гласит то-то и то-то...
— У Грефа есть такая особенность: когда ему серьезные вещи рассказывают, он обычно внимательно слушает, долго молчит, а потом произносит: полная чушь, полнейшая, какой только идиот мог это придумать? Так что это у него типовая реакция.
Греф выслушал. Выдержал паузу. И сказал: “Гениально! Блестящее решение!”
Кризис разрешился. Совет директоров РАО “ЕЭС” бодро проголосовал за размещение пакета акций ОГК-4. Юристы компании засели за разработку типового договора о предоставлении мощности. Осталось только предложить его инвесторам. А те, разумеется, люди грамотные — поняли, к чему дело клонится, и закручинились. Причем, что особенно смешит Чубайса, иностранцам этот договор не нравился так же, как и соотечественникам.
— Все как один встали в позицию: “Да мы инвестировать готовы в два раза больше! Да мы только из-за того приходим, чтобы инвестировать! Да лучше нас инвесторов вы в принципе не найдете — но только зачем же подписывать эту гадость?!” Я ведь сам заново объехал всех потенциальных покупателей, чтобы предупредить об изменении условий, показал им договор — и Потанину, и Вексельбергу, и западным капиталистам. И уже на пятый раз слушал, с трудом сдерживая хихиканье, от президента Е.Оn Бернотата один в один то же самое, что накануне от Вексельберга и Потанина: “Анатолий Борисович, инвестиции — святое дело, а вы вообще такой великий реформатор, что мы точно готовы на все ради этого. Да что там пять миллиардов долларов — вообще не вопрос, десятку минимум точно заплатим. Вот только эта дрянь-то зачем?”
Чубайс говорит, что потратил много усилий, чтобы донести до своих собеседников простую мысль: если вы хотите в Россию, в энергетику, для этого надо выполнить политическое условие. “В принципе, в энергетику-то ни во Франции, ни в Италии, ни в Германии просто так не войдешь, не правда ли? Серьезная тема, вы знаете не хуже меня, — убеждал капиталистов глава РАО “ЕЭС”. — Чудесно, что вы хотите строить у нас электростанции. Но если вас уволят, а меня, допустим, пристрелят — что дальше? Так что вы бумажку-то, пожалуйста, будьте готовы подписать”.
Для полной надежности конструкции договор на предоставление мощности утверждается не генеральным директором генерирующей компании, а советом директоров либо собранием акционеров. С юридической точки зрения такое решение отбивать совсем трудно. “Окончательная бумажка! Броня!”, как говорил профессор Преображенский у Булгакова.