“Аркадий Иванович, вам, наверное, следует это сделать”, — обратился он к Вольскому как к председателю РСПП. “Ну чего я пойду? Я старик уже”, — стал полушутя отнекиваться Вольский.
У остальных членов бюро тоже нашлись веские причины отказаться от общения с прессой. Кто-то был одет не по протоколу, кто-то оказался морально не готов к публичному выступлению, кто-то вообще оказался грузином, уверенным в своей нетелегеничности. “Лучше пусть Анатолий Борисович”, — сказал один из присутствующих, и все посмотрели на Чубайса. “При чем здесь Чубайс? — пробовал возразить Трапезников. — Он же на госслужбе, а здесь бизнес обсуждает действия государства”.
В результате Чубайс со словами: “Спасибо, друзья, я всегда знал, что вы не оставите меня в беде”, — вышел к журналистам озвучивать позицию бизнес-сообществ а.
Позиция была жесткой и по форме — коллективной. Но ассоциировалась она в первую очередь именно с Чубайсом. И понятно почему. На “Эхе” в тот день ни один ньюсмейкер так и не захотел прокомментировать случившееся.
“Факт, что ни одного комментария для печати (или не для печати) ни у одного бизнесмена в день ареста Михаила Ходорковского получить не удалось ни до решения суда об аресте, ни после. На этот раз за всех отвечал Анатолий Чубайс. Остальные молчали”*.
Из этого эпизода может возникнуть ощущение, что Чубайса практически против его воли вынудили взять на себя роль выразителя мнения бизнес-сообщества. Как утверждает Леонид Гозман, Чубайс не только сознательно принял на себя эту роль, но и вполне был готов к ней. Никто ведь не вынуждал его в тот же день пойти на эфир к Николаю Сванидзе в его передачу “Зеркало” и выступить с весьма жесткими оценками в адрес власти по поводу того, что произошло с Ходорковским. И он хорошо понимал, какую цену за это придется заплатить — испорченные отношения с властью, возможный провал на выборах в Думу.
На съезде РСПП, последовавшем вскоре после ареста Ходорковского, о нем не было произнесено ни слова.
А ведь один мудрый и опытный государственный деятель еще осенью 1998 года настоятельно рекомендовал начинающему главе РАО “ЕЭС” воздержаться от публичной политической активности. Совет последовал после того, как Чубайс достаточно резко (умеет ли он иначе?) прокомментировал идею первого вице-премьера Юрия Маслюкова, предложившего отменить хождение доллара на территории РФ. А совет поступил от шефа Маслюкова, а заодно и Чубайса, — от премьера Евгения Примакова.
У Примакова были и более существенные требования к Чубайсу. Он с подачи Маслюкова считал, что для промышленности нужны льготные тарифы. Когда об этом только заговорили, тут же появился видный аграрий Геннадий Кулик с идеей льготных тарифов для теплиц. Кулик никаких специальных тарифов не получил.
В числе первых запросов от Зюганова было увольнение Чубайса. И Примаков, если бы уперся, мог бы эту проблему решить, что его политически укрепило бы. Но Примаков на это не пошел и вообще ни разу не поддержал требований об отставке Чубайса, что могло показаться странным, но только на первый взгляд. Примаков — безусловный сторонник порядка и сильной руки. Он давно узнал в Чубайсе человека, который может навести порядок. Что же касается политических расхождений, то, во-первых, был совет снизить публичность. А во-вторых, Евгений Максимович, похоже, считал, что настоящей сильной руке можно простить некоторые политические закидоны.
С мая 1999 года со сменой правительства настоятельный совет перешел в статус дружеской рекомендации. Но нам почему-то кажется, что даже если бы Примаков оставался премьер-министром и в 2003 году, Чубайс не взял бы на себя обет политического воздержания и сказал бы все то, что сказал в последующие за 1999-м годы. Проверить это невозможно. Можно только допустить. Допускаем.