— Мы их не добываем, — сказал он. — За нас это делают финны.
— Финны? — Шеф никогда не слышал этого слова.
— На севере, — показал Бранд, — где граничат Норвегия и Швеция, рядом с Холугаландом, откуда я родом, земля так сурова, что невозможно вырастить ни рожь, ни ячмень, ни даже овес. Свиньи умирают от холода, а коров приходится всю зиму кормить в хлеву. Там в шатрах из шкур живут финны, у них нет лошадей, они кочуют со стадами северных оленей. Мы берем с них дань, Finnskatt. Каждый должен раз в год расплатиться с нами шкурами, мехами, пухом. Они живут охотой и рыболовством, поэтому им нетрудно выполнить свой урок. То, что финны добывают сверх дани, они продают нам, а мы сбываем здесь или везем на юг. Во всем мире короли одеваются в меха, добытые моими финнами, и цену за них дают королевскую! Но в первую очередь я покупаю масло и сыр. Ни один финн не доит коров, и ни один финн не в силах отказаться от чашки молока. Это обмен выгодный.
«Выгодный для вас, — подумал Шеф. — Нелегко, должно быть, собрать такую дань».
По окончании торгов он прошел туда, где решались судебные дела, где люди собирались в группы, стояли в полном вооружении, опираясь на копья, выслушивали, что говорят друзья и советчики, а также мудрейшие из их округа. Законы в Гулатинге были суровые, но мало кому известные, поскольку их никто не записывал. Обязанность мудреца — выучить наизусть как можно больше законов, а то и кодекс целиком, если ты намерен на всю жизнь стать судьей, и объявлять их тяжущимся. Последние могли хитрить и увиливать, выискивать более подходящий к их случаю закон либо просто склонять к полюбовной сделке, но не могли просто взять и отвергнуть судебный вердикт.
Однако попадались и такие дела — соблазнение, изнасилование или похищение женщин, — в которых законы были ясны, но уж очень сильно накалялись страсти. За два дня Шеф несколько раз был свидетелем тому, как речи переходили в крики и звенели мечи. Дважды звали на помощь Хунда, чтобы промыть и перевязать раны, а однажды молчаливые люди увезли уложенный поперек лошади труп.
— Кого-то за это дело сожгут, — отметил Бранд. — Местный народ непрост: терпят-терпят обиду, а потом как-нибудь соберутся и подожгут дом. И убьют каждого, кто попытается выскочить. В конечном счете это действует даже на берсерков. Как говорится в саге:
На второй день Шеф бездельничал на солнышке, наблюдая, как Гудмунд азартно торгует две бочки соленой свинины, — его умением сбивать цену восхищались даже жертвы, истово клянущиеся, что никогда бы не поверили, что знаменитый покоритель монахов может так разоряться из-за какого-то ломаного пенни. Тут Шеф заметил, что всеобщее внимание отвлеклось на что-то другое, головы повернулись и народ устремился к камням судебного круга. Гудмунд осекся, выпустил ворот продавца, бросил деньги и последовал за толпой. Шеф торопливо догнал его.
— Что там? — спросил он.
Гудмунд изложил только что услышанное:
— Два человека хотят уладить свое дело по-ругаланнски.
— По-ругаланнски? А как это?
— Ругаланнцы все нищие, до недавних пор у них и мечей-то хороших не было, только сабли вроде твоей да топоры, как у дровосеков. Но все равно свое дело они знают. Поэтому когда ругаланнцы решают подраться, они не идут на площадку, огороженную ореховыми прутиками, и не делают настоящий хольмганг, в котором ты когда-то участвовал. Нет, они расстилают бычью шкуру и становятся на нее. Сходить с нее нельзя. Потом они разбираются на ножах.