На этот раз его душа быстрее вышла из тела, словно уже знала, что делать. Но полет, в который она устремилась, не привел ее в другой климат и в другое время суток. Он вел во мрак. В темноте лежала бедная деревушка; Шеф видел таких десятки в Норвегии, Англии и Дитмаршене. Все одинаковые, с одной грязной улицей, пригоршней жилых домов и клетей в центре, а на околице, на опушке прилегающего к деревне леса, россыпь амбаров, хлевов и сараев.
Он оказался внутри амбара. Люди в ряд стояли на коленях на голой земле. Благодаря своим детским воспоминаниям Шеф понял, что они делают. Принимают христианское причастие, тело и кровь своего Бога, который когда-то был и его Богом. Однако отец Андреас ни разу не совершал это таинство в таких неподходящих условиях, в заваленном мешками амбаре, при двух тусклых свечах. Не так относился к нему и отчим Шефа, Вульфгар. Для него месса была возможностью пересчитать домочадцев, убедиться, что все здесь, и горе тому, кого не оказывалось! Те мессы были публичными. Эта была чуть ли не тайной.
На исхудавшем лице священника отразились многие жизненные невзгоды, и Шеф не мог его узнать. Но сзади него, неся чашу вина вслед за вовсе не подходящим для этой цели блюдом с облатками, шел не кто иной, как дьякон Эркенберт. Всего лишь дьякон, поэтому не имеющий права самостоятельно отправлять мессу. Однако участвующий в ней. И это тоже было неправильно, поскольку его хозяева, черные монахи из Йорка, постыдились бы приложить руку к столь неторжественной и бедной церемонии.
Шеф понял, что паства состояла из рабов. А точнее говоря, из трэллов. Большинство из них были в ошейниках. Без ошейников только женщины. Женщины бедные и старые. Так зародилась христианская церковь, словно бы вспомнилось Шефу. Среди римских рабов и отверженных.
Некоторые из причащающихся в страхе оглянулись, заслышав тяжелые шаги и громкие голоса. Взгляд Шефа переместился. Снаружи, по деревенской улице, приближалась дюжина разъяренных мужчин. У них был характерный выговор, как у Гудмунда. Настоящие шведы, в самом сердце Швеции.
— Отвлекает моих трэллов от работы! — кричал один.
— Собрал сюда баб, и кто его знает, что у них там за праздник любви!
— Надо им показать, где их место. И попу тоже! По нему давно ошейник плачет!
Один из передних закатал рукав на мускулистой руке. Он нес тяжелый кожаный кнут. Спина Шефа отозвалась болезненными воспоминаниями.
Когда шведы подошли к двери приспособленного под церковь амбара, от косяка отделилось две тени. Люди в латах, в шлемах с боковыми щитками. В руках короткое копье, на поясе меч.
— Вы пришли в церковь молиться? — спросил один.
— Тогда этот кнут вам ни к чему, — добавил другой.
Шведы замялись, остановились у входа. Они не взяли с собой оружия, кроме ножей, очевидно не рассчитывали на сопротивление, но это были большие сильные люди, разъяренные, привыкшие встречать страх и покорность, и их была целая дюжина. Они могли пойти напролом.
Кто-то в ночи резко отдал приказ, и из-за угла амбара вышли колонной по двое вооруженных людей, шагая нога в ногу, к изумлению Шефа, который еще не видел ничего подобного. Новая команда, и строй разом остановился, развернулся лицом к шведам, опять же одновременно. Пауза, затем, без приказа, первый ряд шагнул вперед — раз-два-три — и застыл, почти уперев копья в грудь переднего шведа.
Сзади появился Бруно, немец, которого Шеф встречал в Хедебю. Как обычно, он выглядел довольным и приветливым. В одной руке он держал меч в ножнах. Вытянул его на несколько дюймов, воткнул обратно.
— Вы можете войти в церковь, — сказал он. — Мы будем рады вам. Но смотрите, надо вести себя соответственно. И если хотите узнать, кто там сейчас, и позднее их наказать… — Голос построжал. — Мне это не понравится. Говорят, что недавно такое сделал Торгисл.
— Его сожгли в собственном доме, — сказал один из шведов.
— Правильно. Сгорел как свечка. Но знаете, из его домочадцев никто не пострадал, и все трэллы остались живы. Должно быть, это рука Божья.
Хорошее настроение Бруно внезапно испарилось. Он бросил на землю меч, подошел к переднему шведу, который все еще держал кнут:
— Когда вернешься домой, свинья, ты скажешь: «Ой, у них было оружие, а у нас не было». Ладно, у тебя, свинья, есть нож, и у меня есть. — Взмах — и в руке Бруно оказался длинный, односторонней заточки клинок с бронзовой рукояткой. — Да, смотри-ка, ведь у тебя есть и кнут. Почему бы нам не связать запястья, и я поучу тебя танцевать?