Бруно уставился в глаза противника, потянулся к его руке; лицо немца исказилось, как у Катреда. Но с гиганта-шведа было уже достаточно. Он буркнул что-то неразборчивое, попятился и исчез в темноте улицы. Остальные потянулись следом, причем ругаться начали только на безопасном расстоянии. Из амбара, ставшего церковью, неожиданно донеслось пение. Шеф не узнал ни мелодию, ни исковерканные латинские слова, но немецкие риттеры вытянулись в строю еще торжественней и стали подпевать. «Vexilla regis prodeunt… Под знаменем грядущего царя…»
А в зале, не так уж далеко оттуда, земной владыка, украшенный золотой диадемой поверх длинных светлых, заплетенных в косички волос, слушал группу людей, богато одетых, но с несообразными предметами в руках — бубнами, сушеными конскими пенисами, полированными черепами.
— Никакого уважения к богам! — кричали они. — Бедствия для всей страны! Христиане шляются где хотят и никак не уймутся. Сельдь ушла, хлеб не уродился, снег выпал так рано, как никто не упомнит. Сделай что-нибудь или пойдешь вслед за дураком Ормом!
Монарх простер руку:
— Что я должен сделать?
— Принеси великую жертву. Устрой в Уппсале грандиозный ритуал. Не девять человек, девять коней и девять собак, а вся скверна твоего королевства. Самую отраву. Девяносто мужчин и девяносто женщин должен повесить ты в священной роще, и еще больше пусть истекают кровью снаружи. И не старых изношенных трэллов, купленных по дешевке, а истинных слуг зла. Христиан, ведьм, колдунов, финнов и лживых жрецов Пути в Асгард! Повесь их, и заслужишь благоволение богов! А если не тронешь их, мы снова отправимся по Эйриксгате.
Путь единого короля, вспомнил Шеф объяснения Хагбарта. Дорога, по которой должен пройти каждый желающий стать королем всех шведов, чтобы преодолеть все испытания. Этот, наверное, уже прошел.
— Хорошо! — Голос короля загремел. — Я сделаю вот что…
Снова оказавшись снаружи, Шеф увидел громаду языческого храма в Уппсале, зубцами вздымающуюся ввысь, с драконьими головами на каждом углу, с вырезанными на дверях фантастическими изображениями из легенд о королях. А снаружи священный дуб, к которому шведы в течение тысячи лет приходили совершать жертвоприношения. С его скрипучих ветвей свисали трупы. Мужчины, женщины, собаки, даже лошади. Они висят, пока не сгниют и не упадут — с пустыми глазницами и оскаленными в ухмылке зубами. Над всем святым местом облаком стояло священное зловоние.
И вот Шеф опять открыл глаза в шатре финнов. В этот раз он не вскочил на ноги, его одолевали слабость и ужас.
— Что ты видел? — спросил Пирууси.
Он отводил глаза, как будто не хотел быть свидетелем происходящего, но был при этом напряжен и внимателен.
— Смерть и угрозу. Для меня, для тебя. От шведов.
Пирууси сплюнул на пол шатра Пехто:
— Шведы всегда опасны. Если они смогут нас найти. Может быть, и это ты видел?
— Если бы видел, сказал бы тебе.
— Тебе нужно еще помочиться?
— Хватит.
— Не хватит. Ты великий… великий spamathr. Выпей то, что прошло через нашего spamathr.
«Что бы это могло значить по-английски, — рассеянно подумал Шеф. — Мужчина здесь называется wicca, женщина — wicce. Коварная, как английская witch, ведьма. Напоминает о ветчине, об окороке. О половинках трупов, висящих в коптильне».
Он снова поднялся на ноги, встал над чашей.
Он знал, что последние два видения происходили «сейчас». И хотя не «здесь» в смысле шатра финского шамана, но «здесь» — в этом мире. Дух Шефа перемещался только в пространстве.
То, куда он попал на этот раз, не было ни «здесь», ни «сейчас», а нечто совсем иное. Другой мир. Шеф как будто находился в темном подземелье, но откуда-то проникали мерцающие лучики. Должно быть, он шел по исполинскому арочному мосту, под которым шумела бурная река. Сейчас он спускался с горбатого моста к какой-то преграде. Та оказалась решеткой. Это была стена Гринд, загораживающая дорогу в Хель. Странно, что слово «гринд» означает и эту стену, и кита, на которого охотятся норманны.
К решетке прижимались лица, глядели на него. Лица, которые он предпочел бы не видеть. Шеф продолжал идти. Как он и боялся, первое лицо принадлежало Рагнхильде, искаженное ненавистью; она выплевывала навстречу ему горькие слова, трясла решетку, словно желая добраться до него. Эту решетку не сдвинуть было человеческой рукой, живой ли, мертвой ли. Из груди Рагнхильды обильно лилась кровь.