То, что происходило с Шефом, тоже было выше его понимания. С удивлением, учитывая, сколько он уже совершил, Шеф отмечал, как его плоть снова крепчает при одном воспоминании о том, что он видел и ощущал. Однако в этот раз королева посетит его не скоро — прогуляется вдоль берега, сказала она. Лучше поберечь силы. Лучше снова уснуть в тепле и сытости.
Закрыв глаза и откинувшись на подушку из утиного пуха, Шеф подумал о Карли. Надо бы справиться, чем тот занят. Одна из рабынь должна это знать. Он не запомнил их имена. Странно. Похоже, он начинает вести себя как настоящий король.
В своем сне Шеф, как бывало и прежде, очутился в кузнице. Не в той огромной кузнице богов в Асгарде, что предстала перед ним в видении, но схожая с ней; здесь тоже все свободное место было занято ящиками, колодами, верстаками. На стене там и тут были прибиты дверные ручки.
Они потому здесь, что кузнец хром, вспомнил Шеф. Тело, в котором он сейчас обитал, сохранило память об острой боли, когда ножом перерезали сухожилия, о смеющемся лице Нидуда, об угрозах, которые расточал враг.
— Ты теперь далеко не убежишь, Вёлунд, ни пешком, ни на лыжах, ты, лесной охотник. А перерезанные жилы никогда не срастаются. Но руки твои целы, и остались глаза. Так что трудись, Вёлунд, великий кузнец! Работай на меня, Нидуда, делай мне чудесные вещицы день и ночь. Потому что тебе не улизнуть от меня ни по земле, ни по воде. И обещаю, хоть ты и муж валькирии: если не будешь каждый день отрабатывать свой хлеб, испробуешь плетки, как последняя финская собака среди моих трэллов!
И Нидуд тут же связал его и в доказательство дал ему отведать вкус кожаной плети. Вёлунд все еще помнил боль в спине, позор безответных побоев, пристальный взор блестящих глаз королевы. При этом на ее пальце сверкало кольцо жены Вёлунда, потому что пленника не только искалечили, но и ограбили.
Шеф — ныне Вёлунд — помнил, как он яростно колотил по раскаленному железу, не решаясь в таком настроении обрабатывать медь, или серебро, или червонное золото, до которого Нидуд был особенно жаден.
Ковыляя по кузнице, он знал, что за ним наблюдают. В четыре глаза. Это два сынишки Нидуда пришли посмотреть на пламя горна, на звонкий металл и сверкающие самоцветы. Вёлунд остановился, глядя на мальчиков. Нидуд позволял им разгуливать свободно, зная, что его раб никогда не сбежит, и не думая о том, как сильно тот жаждет мести. Вёлунд не посмеет ее утолить, если не сможет избежать ответного возмездия. По понятиям Севера это был бы невыгодный обмен — унизительный дурацкий проигрыш. Отмщение не может быть отмщением, если оно не полное и окончательное.
Высоко наверху, куда только могли подтянуть кузнеца его могучие руки, лежали сделанные Вёлундом крылья — волшебное средство для побега. Но сначала месть. Полная и окончательная месть.
— Зайдите-ка в кузню, — обратился Вёлунд к любопытным мордашкам. — Взгляните, что тут у меня в ларце.
Он пошарил внутри, извлек золотую цепь. На каждом звене сверкали самоцветы, складываясь в сложный красно-зелено-синий узор.
— И вот на это полюбуйтесь. — На мгновение он показал шкатулку из моржового бивня, с резьбой и серебряными инкрустациями. — Тут еще много чего есть. Подойдите, просто взгляните, что в ларце, если смелости хватит.
Мальчики, взявшись за руки, осторожно вступили в отблески пламени. Одному было шесть, другому — четыре; дети Нидуда и его второй жены, чародейки, оба гораздо моложе их единокровной сестры Ботвильды, которая тоже иногда приходила поглазеть украдкой на Вёлунда. Это были славные ребята, скромные, но дружелюбные, не испорченные еще жадностью отца и коварством матери. Один из них вчера дал Вёлунду яблоко, оставшееся от обеда.
Вёлунд поманил их, поднял одной рукой тяжелую крышку ларца. Он был достаточно осторожен, чтобы держать не за край, а за ручку. Много оторванных ото сна часов он провел, приваривая к краю крышки лезвие, наиострейшее из сделанных им за всю жизнь. Это были хорошие дети, и он не хотел, чтобы им было больно.
— Зайдите, взгляните, — снова позвал он.
Мальчики завороженно уставились, от возбуждения попискивая как мыши. Их головы склонились над ларцом. Вёлунд при всей своей жестокости отвел глаза, прежде чем захлопнуть крышку…
«Я не хочу быть в его теле! — подумал Шеф, сопротивляясь пальцам бога, который держал его за затылок, заставляя смотреть. — Чему бы это меня ни учило, я не хочу знать».