— Не я, Святогон мой. Со дна озера достал.
— Из Рузы нешто? Повели мне таких привезть, дозволишь, чай, Ваня? — Семён был непривычно многоречив и раскидист, зорко подкашивал глазом на Андрея. — А чего это ты трубу не поставишь, всё по-чёрному топишь?
— Собрался было, а Шура говорит: когда по-чёрному баня топится, вся нечисть и зараза с дымом улетают.
— Это так, это она у тебя умница. Да и духовитости такой в белой бане не бывает. Ишь, жар-то какой — раскалённый, как огонь, а ласковый! — Семён уже разоблачился, сбросил одежду комом на лавку и вошёл в парную.
Братья переглянулись и тоже начали раздеваться.
Стены, потолок, даже полок с приступками и подголовьем были прокопчены, черны от дыма, но начисто отмыты от копоти и сажи. Семён опрокинул на пузатенькие, рябенькие, зелёненькие дикари ушат воды, разбавленной квасом, — пар со свистом ударил в потолок.
— Опарил, — объяснил, возвращаясь в предбанник, Семён. За дверью слышалось глухое ворчание и рокот раскалённых и облитых дикарей. — Пусть выстоится баня, а покуда медку хватим да потолкуем, умом пораскинем... Верно, Андрюха?
— Отчего же не верно... Ума — два гумна да баня без верху...
Семён пристально посмотрел на брата, решил, что нет в его словах непокорства или вызова, простая присказка.
— Посчитали мы с Иваном, что пора кончать нам нелюбье... Братья ведь родные.
— Значит, посчитали и за меня тоже? — сразу взъерошился Андрей.
— Что ты! Упаси Бог! Мы за тобой послали, чтобы вместе посчитать.
— Ну, что же, поживём как братья, посчитаемся, как жиды. — Андрей нырнул в парную. Слышно было, что и он плеснул ушат воды, зашипели, всхлипывая, камни. Уж и шелест берёзового веника можно было уловить.
Иван с Семёном переглянулись: да, крутенек у них братец! Но тот, видно, одумался, вышел с видом несколько пристыженным:
— Верно ты, Сёма, сказал: баня опрела, но не выстоялась.
— Я завсегда верно говорю! — Семён протянул братину, всклень наполненную мёдом.
— Не хочу прежде парной пьяного пития, опосля. — Андрей отстранил братину, зачерпнул деревянным ковшом из ушата ядрёного кваса. — А говоришь ты, Сёма, не завсегда верно. И сейчас вот всё стучишь словами впустую, так что я в толк не умею взять глаголы твои.
Гнетущая тишина повисла в предбаннике, все сидели на разных пристенных лавках потупившись.
— Тогда так я скажу. — Семён строго оглядел братьев, голос его слегка подрагивал, видно, непросто ему было сохранить невозмутимость. — Давайте, братья, поделим грех пополам, поделим помеху поровну...
Иван ухмыльнулся.
— Ну, чё ты, Вань? Не согласный?
— Мы же не на сарайском базаре, чтобы искать серёдку на половинку между посулом и запросом.
Андрей тут же поддакнул:
— Да, да, Семён, либо тебе помеха, либо нам с Иваном, половинить нельзя.
Семён поднялся, потоптался на тёплых досках пола, произнёс вздымчиво:
— Эдак, эдак!
Ушёл в парную, с пристуком закрыв за собой дверь. Снова раздалось шипение каменки. Вернулся с берёзовым веником в руках.
— Вы не забыли, братцы, что в бане — веник набольший, а в княжестве — великий князь?
— Как можно забыть!
— Вестимо: ты, как веник, всем начальник!
Семён опять озадачился: и на какой козе к ним подъехать?
— Помните ли вы, братья, какого отца мы дети? Проницаете ли, как, благодаря чему смог он сделать Московское княжество первым и установить на Руси тишину?
— Не потому, что хану угождал, а своих гноил, — с вызовом ответил Андрей.
— А ты, Ваня, тоже считаешь, что я перед Джанибеком раболепствую?
Иван подыскивал нужные слова, но Семён нетерпеливо продолжил:
— Ну, ладно, я знаю, что считаешь так же. И то знаю, что это всем вам крамольник Хвост в уши надул. Я поделом покарал его за это. Про отца я потому речь завёл, что он мудро сдерживал власть бояр, умерял их притязания. И я так делаю. И вам советую. А кто были у отца самые первые и самые послушные ломанные? Мы, дети его.
Иван взял веник и, стараясь не шлёпать босыми ногами по мокрому полу, прошёл в парную.
— Чего уходишь? Не хочешь слушать?
— Я и оттуда услышу. — Иван плеснул квасу на камни, присел к полу, чтобы уберечься от хлынувшего жара. Но париться раздумал, отбросил веник и вернулся: — Я понял, куда ты клонишь. Ты хочешь сказать, что раз после отца ты нам в отца место, то мы не должны думать наинак, а только по-твоему.