— Вижу, не как у всех. Лесу-то приволок, будто пол-Кремля застроить собрался.
— Како-о пол-Кремля! — неожиданно для себя стал оправдываться Вельяминов. — Ну, понятно, кроме зимнего ещё и летнее, верхнее белое жильё.
— И место уже расчистил?.. Торописся. — И ушёл на соседний великокняжеский двор.
Вельяминов проводил его взглядом, сдерживая ярость и ненависть, которые отравляли с некоторых пор всю его жизнь.
Иван Иванович принимал бояр и челобитчиков в небольшой хоромине, поставленной временно обыденкой. Хвост выждал, пока великий князь останется один.
— Думаю, государь, не по числу Василию Васильевичу ставить кондовый терем возле твоих покоев. След ему встать в один ряд с прочими великими боярами.
— Нешто сам хочешь на его месте строиться?
— Что ты, государь! Владыка Алексий сказал, что теперь уж навсегда митрополичье пребывание в Москве, значит, ему и красное место в Кремле.
— Дело молвишь, — похвалил Иван Иванович тысяцкого, подумав с облегчением, что при таком решении и великая княгиня за брата не обидится. — А сам где же поселишься?
— У тебя на задах, сразу за конюшенным двором.
— Иди, потом докончим разговор.
Хвост помялся у порога:
— Чаю, государь, не знаешь ты, куда Марью Александровну девать?
— А ты знаешь?
— Да ведь тут как? Если её двор сгорел, какое сумленье может быть?
— Иди, говорю. Потом.
Вечером Иван Иванович завёл разговор с Шурой. Против опасения она не стала заступаться за брата, согласилась, что и впрямь ему не по чину рядом с государевыми хоромами селиться. Но у неё был иной взыск:
— Что же это, в одном дворце будут три великие княгини? Я не хочу. Пускай Ульяна с Марьей в отделе живут.
— Я и сам так думаю, но надо всё-таки владыку спроситься. Что он скажет?
Владыка отнёсся к этому как-то даже и весело:
— Вот ведь, княже, получилось по присловью, не было бы счастья, да несчастье помогло, и затруднения все разрешились. Болезненно было бы нам утеснять прежнего тысяцкого и вдову великого князя, а после пожара само определилось, где кому жить.
— Но Марья-то Александровна небось в обиде будет?
— А ты побеседуй с ней и узнаешь.
Легко говорить владыке: побеседуй... Иван Иванович просто встречаться с ней лицом к лицу отчего-то робел. После пожара она жила вместе с его семьёй на Трёх горах, в свои двадцать шесть лет выглядела почти старухой: отощала, присутулилась, лицо осунулось и почернело, морщины иссекли его, глаза помутнели, словно ряской болотной подёрнулись, и нет в них совсем жизни. Для чего и для кого ей жить? Одна как перст. Разве что к тверской родне прислониться? Может быть, не зря гостюет у неё то и дело брат Всеволод? А что, разве откажутся тверские князья заполучить в дар от неё какие-нибудь волости, а то и города? Не из ближних, конечно, а из тех, что прикуплены на Новгородчине или близ Костромы. Займут, посадят своих управляющих и не скажут, а когда проведаешь, поздно будет — не воевать же! Очень Иван Иванович беспокоился и сомневался, но даже намёка себе не позволил. Родственное участие и скаредность — вещи несовместные. Да и не мог забыть он, как окаменило их общее горе у постели Семёна в час кончины его.
Однако Шура по-простому, по-прямому вывезла — с прищуром недобрым стала вдову допрашивать: дескать, зачастила к тебе родня тверская, в гости, слыхать, наперебой приглашают? Знамо, ты богачкой большой заделалась. И Москвы треть, и Можайск с Коломной — всё тебе одной. Рази проглотишь столь?
Мария Александровна ей тоже прищуром ответила зелёным, открыто неприязненным, но смолчала.
— Оно, конечно, горько вдовствовать, — не унималась Шура, — но такие имения, как тебе муж завещал, утешеньице немалое.
Мария Александровна устало махнула на неё рукой, с достоинством повернулась к Ивану:
— Семён наследника чаял до последнего, вот и завещал. А мне зачем? На тебя дарственную выправлю.
— Давно бы так! — опять выскочила Шура.
Иван Иванович то ли в шутку, то ли взаправду погрозил ей пальцем, а Марии Александровне сказал:
— Есть братнино завещание, нарушать его мы сами не вправе. Вот митрополита спросим.
— Во всех делах ты митрополита спрашиваешься, будто и не великий князь! — бросила в сердцах жена.
— Как же без его ведома? — спокойно сказала Мария Александровна. — Да я ему уже говорила. И что от завещанного отказываюсь, и что дворец строить заново не стану.