Андрей, такой же маленький и потрепанный, как его дом, чудесным образом вписался в окружающую обстановку. Здесь он был на своем месте — ловко скользнув мимо стоящего столбом Матвея, пододвинул табурет, стряхнул с него крошки и приглашающе похлопал по нему.
— Вот тута, мы и живем… а ты садись — в ногах правды нет, а я сейчас организую, чё нить.
Неожиданно, так, что почти уже усевшийся на табурет, Матвей вздрогнул, крикнул в темную комнату:
— Гюльчатай! Мать твою, выходи давай — гость у нас!
Матвей с внутренним недоумением проследил за ожидающим взглядом Андрея. Ничего не происходило. Андрей повторил, значительно громче — в его голосе прорезались нотки раздражения.
— Давай быстрей, старая карга! Деньги есть!
В темной комнате раздалось покряхтывание и под жалобный скрип половиц в проеме возникла женская фигура, до шеи закутанная в темные одежды. У Матвея в очередной раз отвисла челюсть — волшебные явления продолжались. Если Андрей всем своим видом напоминал домового, как его рисуют в мультфильмах, то появившаяся женщина выглядела точно так, как должна была выглядеть всякая уважающая себя ведьма.
Первое, что бросилось Матвею в глаза, это был огромный нос. Нависая монументальной скалой, покрытый неровной сеткой прожилок, он стремился соединиться с таким же острым подбородком, на котором редкими кустами торчала щетина. Проваленный рот с морщинистыми губами был сурово сжат. Темное, явно не европейское лицо, было сплошь изрезано глубокими бороздами морщин — следами долгих лет лишений и несчастий. Из-под темного платка, плотно завязанного под подбородком, торчали пряди седых волос. Опиралась она, заканчивая киношный образ, на деревянную, до блеска зашарканную клюку.
Матвей посмотрел ей в глаза и затаил дыхание.
Нет, это не были глаза киношной ведьмы, это были глаза много повидавшего человека, прошедшего через такие муки, которые нормальный человек вряд ли выдержит. И не было в них ни капли злобы, а только глубокая мудрость и кротость человека познавшего тщетность человеческого существования. Она смотрела спокойно и понимающе, и было в них столько простой человеческой красоты, что сердце Матвея сжалось от тоски.
Внешность человека ничто, когда в нем присутствует душа. А здесь была душа — огромная и теплая. И сочувствующая.
Матвей медленно встал. Не отводя глаз, слегка наклонил голову и с почтением произнес.
— Здравствуйте, матушка…
Андрей недоуменно посмотрел на него, затем перевел глаза на женщину и неуверенно пробормотал:
— Это… слышь…
Женщина молча перевела взгляд на Андрея, и Матвей физически почувствовал каким тяжелым он стал для него. Андрей поежился и засуетился, нарочито громко тараторя.
— Ты это… давай к Степановне мотанись — выпить возьми, пожрать чё, сигарет там. Ну, давай, давай не томи! Шланги горят… Вон, и братан уже измаялся…
Он достал пятитысячную купюру, посмотрел на свет, еще раз понюхал и нехотя протянул ее женщине. Та молча взяла деньги, спрятала в рукав и, еще раз глянув Матвею в глаза, вышла.
Мужчины несколько секунд подавленно молчали, глядя ей вслед. Андрей покряхтел и немного виновато пояснил:
— Кхе… Слышь… Прибилась, вишь, прошлой зимой… выгнать жалко — думаю, пропадет совсем, нерусская она, понимаешь? По-нашему почти не говорит… что-то бормочет на своем иногда… а мне, — он тоскливо вздохнул, — опять же живая душа в доме…
Матвей сел на табурет, затолкал под него сумку и задумчиво, вспоминая глаза женщины, спросил:
— А ее что — правда Гюльчатай зовут?
Андрей немного нервно пожал плечами, глядя куда-то в сторону.
— Да хрен ее знает, как ее зовут, документов-то нет… это я ее так назвал — из фильма одного, ну помнишь? «Гюльчатай, открой личико!» Нравится мне этот фильм — вот и назвал… А ей пофиг — он на любое имя откликается…
Он вздохнул и махнул рукой.
— Ладно, давай я пока тебе комнату покажу.