— Ага… значит… мне — тридцать восемь лет… родился… вырос… — он помолчал, понимая, как глупо это звучит и раздражаясь от несуразности всего происходящего, — блин, как все… не так!
Он резко встал, понимая, что вряд ли найдет общий язык с этим, в общем-то, абсолютно чужим ему человеком, схватил сумку.
— Знаете, зря я сюда пришел — ненужная это была идея! Ни вам это не надо, ни мне… и нужно заканчивать этот цирк! — злясь на самого себя, сердито проговорил он, — в общем, рад был знакомству, надеюсь еще встретимся! А я поехал домой… и будь, что будет! До свидания…
Он развернулся, со злорадством заметив, как вытянулось лицо деда. Знай наших! Не всё вам ноги об Матвея Подгорного вытирать! Он открыл дверь и остановился, услышав оклик деда.
— Стой! — Матвей оглянулся через плечо на тяжело вставшего старика, — ершистый какой…
Дед подошел к застывшему Матвею и сбоку заглянул ему в глаза.
— Горячий… кажись наша кровь — подгорновская!
Матвей хмуро посмотрел в его прозрачные, покрытые сеткой кровеносных сосудов, старческие глаза под кустистыми бровями. В них плескалась недоверчивая тоска и сомнение. Он развернулся и просто сказал этому старику, потерявшему всякую надежду.
— Да.
Дед долго вглядывался в лицо Матвея, будто пытаясь увидеть в нем знакомые черты. Матвей терпеливо ждал, понимая какая борьба происходит сейчас в его душе. Ему самому было крайне сложно принять это невероятное событие, а каково было старику, столько лет прожившему с сознанием потери сына? Наконец дед отвел глаза и строго спросил, глядя на крестик на шее Матвея.
— Православный??! В Бога веруешь?
Матвей понял, как много для деда значил его ответ, поэтому не спешил с ним. Здесь нельзя было даже ни на йоту слукавить, отговориться самым обычным способом — слишком серьезный вопрос стоял на кону. Проведя внутреннюю ревизию, он с немалым удивлением понял — все это время в нем крепло подспудное чувство предопределенности происходящего. Весь его тернистый путь вел именно сюда, в это место, и от его ответа, а это он чувствовал как никогда раньше, сейчас зависела вся его дальнейшая судьба. Но что его вело? Спасая от неминуемой гибели, сводя его со столь разными, но неизменно добрыми и отзывчивыми людьми? Приведя в место где жил его род, который стал нужен ему именно сейчас… Ведь вся его жизнь в последнее время — это череда непонятных ему самому поисков ответа на единственный вопрос — зачем он живет на земле? Кто мог знать этот ответ? И Матвей предельно честно ответил самому себе — только Бог… Только до конца поверив, не столько в Него, сколько Ему, становится виден весь смысл происходящего.
Он опустил сумку на пол, выпрямился, положил ладонь на крестик и честно ответил.
— Да!
Дед удовлетворенно поджал губы, взял его под локоть и повел в красный угол. Матвей не сопротивлялся, покорно передвигая ноги. Дед поставил его перед иконой и властно произнес.
— Пред ликом Божьим, клянись, что не задумал плохого!
Матвей застыл, глядя на картинку, стоящую на небольшой полочке и обрамленную белым рушником. Икона, изображающая Иисуса, была настолько стара и покрыта такой густой сетью трещинок, что суровый лик Сына Божьего смотрел на Матвея словно через плотную вуаль. Горящая свечка, стоящая возле нее, с треском вспыхнула ярче, и глаза Иисуса будто ожили на картинке. Они смотрели на Матвея с такой силой, что он потрясенно отступил на шаг назад. Затем склонил голову и трижды перекрестился.
— Клянусь! — твердо сказал он и повернулся к деду.
И застыл, пораженный преображением деда — его лицо расплылось в доброй и счастливой улыбке. Исчезло из глаз стылое выражение, стрелки морщин, словно солнечные лучи разбежались к вискам. Он ласково и бережно взял его за руку и повел к столу. Посадив ничего не понимающего и не отошедшего от последних потрясений Матвея, начал суетиться, доставая посуду — маленький фарфоровый чайничек, граненые стаканы в серебряных подстаканниках, чашки, блюдца. Включил пузатый электрический чайник. И все это время непрерывно говорил.
— Эх, мальчик мой… сердце ведь не обманешь — я сразу почувствовал родную кровь! Твое лицо… оно так напоминает мне лицо твоего отца… — он замер, прижав чашку к груди. Несмело заглянул в глаза Матвея слезящимися глазами, тихо спросил — он… он жив?
У Матвея защемило сердце — столько тоски и надежды было в этом вопросе.
— Жив… только болеет… — сглотнул подкатившийся ком в горле. Обхватил голову руками и тихо простонал.