Каждое утро и каждый вечер она ходила к тому месту на берегу, где был оставлен след. Она проверяла его, оберегая от ветра и дождя, словно это было святилище. Гильза всегда была с ней, в кармане, холодная и гладкая. Это была её вера. Её молчаливый диалог с человеком, который растворился в ночи, чтобы подарить им рассвет.
Иногда на неё накатывало отчаяние. Чёрное, липкое, оно шептало ей, что всё напрасно. Что он мёртв. Что они одни, и скоро их найдут люди Ренцо, или их погубит голод и холод. В такие моменты она доставала гильзу, сжимала её в ладони, пока металл не согревался, и смотрела на брата. Ответственность за его жизнь была тем якорем, который не давал ей утонуть в пучине безнадёжности. Она обещала ему, что они выберутся. И она сдержит слово.
Однажды днём, когда она собирала хворост, она услышала звук. Неестественный для этого дикого места. Отдалённый, но отчётливый гул мотора. Она замерла, сердце пропустило удар. Машина? Вертолёт? Она бросилась обратно в лагерь, затушила костёр, забросав его влажной землёй, и потащила полусонного Томаса в их укрытие в ельнике.
Они сидели, затаив дыхание, прислушиваясь. Гул нарастал. Это был вертолёт. Он летел низко над рекой, прочёсывая местность. Кассандра видела его тёмный силуэт на фоне свинцового неба. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат пилоты. Это были они. Люди Ренцо. Они не оставили поиски.
Вертолёт сделал несколько кругов над их районом и полетел дальше, вниз по течению. Опасность миновала. Но облегчения не было. Было только холодное осознание: их ищут. Их кольцо сужается. Сидеть здесь больше нельзя. Нужно было уходить, двигаться дальше. Но куда? И как, с больным, едва передвигающим ноги братом?
В этот вечер, сидя у заново разведённого костра, Кассандра приняла решение. Тяжёлое, рискованное, но единственно возможное. Они пойдут вниз по реке. Не по берегу, где их легко выследить, а по воде. Им нужен был плот.
Балтимор встретил его запахом угля, сырости и старых денег. Город был другим, не похожим на бурлящий, агонизирующий котёл Нью-Йорка. Здесь всё было степеннее, основательнее, прочнее. Кирпичные доки, старинные особняки, люди с непроницаемыми лицами. Идеальное место, чтобы спрятаться и начать собирать армию.
Рафаэль, теперь уже не беглец, а некто мистер Каррузо, страховой агент из Чикаго, сошёл с автобуса на центральном вокзале. Легенда была простой, но надёжной. Костюм, купленный в дешёвом магазине, сидел сносно. В кейсе лежали не страховые полисы, а несколько пачек наличных — первая часть «кредита», полученного в местном банке. Имя Морелли всё ещё открывало двери, пусть и со скрипом.
Сальваторе «Сэл» Веласко ждал его в маленьком итальянском ресторане в районе Маленькой Италии. Это было заведение старой школы: клетчатые скатерти, плетёные бутылки с кьянти, фотографии знаменитостей сомнительного происхождения на стенах и запах чеснока и томатного соуса, который, казалось, впитался в саму мебель.
Сэл был тенью того могучего капо, которого Рафаэль помнил с детства. Время и болезни согнули его плечи, избороздили лицо глубокими морщинами, а густые чёрные волосы сменились редкими седыми прядями. Но глаза… глаза остались прежними. Умные, пронзительные, видевшие всё. Он сидел за дальним столиком, один, и медленно помешивал ложечкой эспрессо.
— Сальваторе, — произнёс Рафаэль, подходя к столу.
Старик медленно поднял голову. Он долго, не мигая, смотрел на подошедшего, словно пытался разглядеть за лицом уставшего коммивояжёра черты своего старого друга и босса.
— Сын Антонио, — наконец произнёс он, его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Я уж думал, не доживу. Садись.
Рафаэль сел. Официант, безмолвный, как тень, поставил перед ним чашку кофе.
— Ты похож на него, — сказал Сэл, отпив свой эспрессо. — Но глаза у тебя другие. У твоего отца в глазах была власть. А у тебя — боль. Что случилось в Нью-Йорке? Газеты пишут всякое. Что клан Морелли распался. Что ты сбежал, поджав хвост.
— Газеты врут, — ровным голосом ответил Рафаэль. — Мой отец мёртв. Его убили. И я знаю, кто.