Самой сложной задачей было скрепить брёвна. У них не было ни верёвок, ни гвоздей. Решение пришло из глубины леса. Кассандра нашла заросли дикого винограда и молодого ивняка. Длинные, гибкие лозы, очищенные от листьев, стали их канатами. Они часами плели из них тугие жгуты, сдирая кожу с пальцев, но не останавливаясь. Затем, используя примитивные рычаги, они стягивали брёвна, переплетая их лозой в узлах, которым их мысленно учил отец из своего походного прошлого.
Это была каторжная работа, испытывающая их на пределе физических и моральных сил. Иногда они срывались друг на друга. Томас, мучимый чувством вины за свою беспомощность, становился раздражительным и придирчивым. Кассандра, измотанная до предела, отвечала ему резким словом. Но эти вспышки гнева быстро гасли, сменяясь молчаливым, виноватым примирением. Они были всем, что есть друг у друга. Их ссоры были лишь пеной на поверхности глубокого, нерушимого родственного чувства.
Через четыре дня плот был готов. Неуклюжий, грубый, но, как им казалось, надёжный. Спустить его на воду было последним испытанием. Они толкали его, упирались плечами, пока наконец, с тяжёлым всплеском, их творение не закачалось на тёмной воде реки. Оно держалось.
— Мы сделали это, — прошептал Томас, глядя на плот с недоверием и гордостью. Он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.
Путешествие началось на рассвете. Они оттолкнулись от берега длинным шестом, и быстрое течение тут же подхватило их хрупкое судёнышко, унося прочь от места, которое было для них одновременно и тюрьмой, и убежищем. Лес провожал их молчаливой, неприветливой стеной.
Река была непредсказуемой. Спокойные плёсы сменялись быстринами, где вода бурлила и пенилась, бросая плот из стороны в сторону. Им приходилось постоянно работать шестами, отталкиваясь от камней, пытаясь удержать конструкцию на плаву и не перевернуться. Кассандра стояла на носу, её волосы развевались на ветру, а глаза внимательно сканировали воду впереди. Она стала капитаном их маленького судна, её команды были короткими и точными. Томас, сидя на корме, изо всех сил помогал ей, его ослабевшие мышцы горели от напряжения.
Они плыли днём, а на ночь причаливали к берегу в укромных местах, разводили огонь и спали по очереди, прислушиваясь к каждому шороху. Страх не отпускал их. Они знали, что поиски продолжаются. Каждый раз, когда над рекой разносился гул самолёта, они замирали, превращаясь в камень.
Однажды днём, когда они проплывали мимо высокого, скалистого берега, они увидели его. Человека с винтовкой. Он стоял на вершине утёса и смотрел в бинокль. Не на них. Он смотрел вдаль, на противоположный берег. Это был один из людей Ренцо. Наблюдатель.
Сердце Кассандры ухнуло в пропасть. Она медленно, стараясь не делать резких движений, опустилась на плот, увлекая за собой брата. Они распластались на мокрых брёвнах, молясь, чтобы их не заметили. Плот медленно дрейфовал по течению, проходя прямо под утёсом. Это были самые длинные минуты в их жизни. Кассандра слышала, как стучит кровь у неё в висках. Она не дышала.
Наблюдатель опустил бинокль, поправил винтовку на плече и скрылся в лесу. Их не заметили. Грубый, самодельный плот, слившийся с речным мусором, не привлёк его внимания.
Этот случай изменил их. Иллюзия безопасности, которую давала река, развеялась. Враг был повсюду. Он был не только сзади, он был и впереди. Они плыли не к спасению, а сквозь вражескую территорию.
Вечером, сидя у костра, Томас впервые заговорил о том, что произошло в плену. До этого он избегал этой темы, замыкаясь в себе. Теперь, пережив новый приступ страха, он, видимо, почувствовал потребность выговориться.
— Он говорил со мной, Кэсси, — начал журналист тихо, глядя в огонь. — Ренцо. Он приходил несколько раз. Он не пытал меня физически. Он делал хуже. Он ломал меня словами.
Он рассказал, как Ренцо с садистским наслаждением описывал, что сделает с Кассандрой, когда найдёт её. Как рассказывал о своём прошлом, о предательстве Морелли, представляя себя жертвой, борцом за справедливость. Он был мастером психологической манипуляции, его слова были ядом, который проникал в мозг и отравлял душу.
— Самое страшное, что в какой-то момент я почти начал ему верить, — признался Томас, и в его голосе прозвучало отвращение к себе. — Он был так убедителен. Я был так слаб. Он говорил, что это Рафаэль виновен в моём похищении. Что это его отец приказал убрать меня.