Однажды в школе, увидев, как мальчишки расписывают ее новенький розовый пенал гнусными картинками, она словно бы потеряла сознание и через мгновение очнулась верхом на одном из них. Она жестоко избивала его большой треугольной линейкой, а учительница тщетно пыталась вырвать орудие убийства из рук юной фурии. Целью девочки было именно убийство, она это хорошо осознавала, когда вспоминала происшествие. Понимали это и бледные одноклассники, ошарашенно наблюдавшие за поединком. Кое-как историю удалось замять, потому что жертва отделалась синяками, да и скромную отличницу Лару трудно было слишком уж обвинять — все же мальчишки дали ей повод. Мама встревожилась и даже под видом гостя привела домой психиатра, который, впрочем, уверял в совершенной Лариной вменяемости. Виной всему он счел пубертат и велел давать девочке успокоительные травы. От трав Ларису мутило, и история вскоре забылась. После этого Ларе впервые приснился странный сон: будто она скачет на лошади по выгоревшей степи, вокруг свистят пули, а она изо всех сил кричит какую-то команду, содержание которой ускользает, распадается на невнятные звуки. Подняв голову, она видела скачущих навстречу ей всадников с красными звездами на фуражках и саблями в вытянутых руках. Сон длился лишь одно яркое, отчетливое мгновение и повторялся потом множество раз. Антураж мог меняться, иногда выжженная трава сменялась мерзлой слякотью, снегом или даже льдом реки или озера, но всякий раз сон обрывался на моменте, когда начинался ближний бой и приходилось пускать в ход саблю.
Внезапный, отключающий разум гнев накатывал на нее еще дважды, уже в Москве, и оба раза она чудом избегала крупных неприятностей. Последний такого рода случай был причиной развода с мужем. Впрочем, брак Ларисы не был идеальным с самого начала.
Сергей был историком и преподавал в университете уже довольно давно, когда туда поступила Лариса. Москвич в пятом поколении, уютно устроенный многочисленной академической роднёй, счастливо избежавший женитьбы в тридцать пять лет, он как огня боялся служебных романов. Аспирантки лишь иногда проникали в его уютную квартирку, завещанную академической бабушкой. Студенток же, призывно глядящих на интересного бородача, он привык по возможности не замечать. Тем более, провинциалок, готовых на все ради этой вот самой квартирки в переулке с милым названием, предположительная цена которой вызывала у них гормональный взрыв.
Лариса была исключением, и дело было не в красоте, поразившей его несмотря на традиционное обилие красавиц. И не в уме: в главном вузе страны даже такая комбинация была нередкой. Заметил он ее впервые в большой аудитории, на лекции, сборной для всех филологов. Описывая ситуацию в России на пороге Первой мировой, он задал дежурный вопрос студентам, и вдруг Лара вскочила и без спроса стала тараторить что-то невообразимое о слабости самодержца, накокаиненных министрах и развратном обществе, которое получило по заслугам (она выразилась «по грехам»). Студенты оторвались от телефонов и перестали жевать жвачку. Сергей заинтересовался, вступил в дискуссию, после лекции она подошла к нему и заспорила снова. Через неделю Лара явилась с толстенной книгой мемуаров и после лекции, сузив горящие глаза, ткнула пальцем в абзац, как ей казалось, подтверждавший ее правоту. Сергей вспылил и раскричался к огромному удовольствию аудитории. Так и пошло. Они часами спорили о событиях начала прошлого века так громко и страстно, что вокруг них собирались удивленные слушатели. Потом им стало не хватать времени на разговоры и они встретились в кафе. Когда речь зашла о Корниловском мятеже, Лариса запустила в Сергея солонкой и убежала. По ее мнению, доцент зря не верил, что тогда можно, еще как можно было «загнать в курятник всю эту сволочь». Через минуту ушибленный доцент горячо целовал Ларису на улице под мелким холодным дождём.
Вскоре, вслед за увязнувшим коготком, пропала и вся академическая птичка. Как ни удивлялся Сергей сам себе, как ни потрясала его рыдающая мать пузырьком с сердечными каплями, как ни ахала прочая родня, Лариса была представлена как невеста и закончила университет уже женой Сергея. Она не смущалась и не робела, вела себя сдержанно, справилась с южным акцентом и научилась одеваться по-московски. А главное, не боялась новой родни, что смутило и озадачило, в свою очередь, убитую горем свекровь, бабушек и тёток. В разговоры «по душам», зная им цену, упорно не вступала, сама никаких попыток стать своей в семье не делала. Считала, что всё само собой образуется. И была права. Спустя год все окончательно к Ларисе привыкли, так как злословить было особенно не о чем: заходила невестка трижды в год по большим праздникам, приносила изящно упакованные подарки, сидела не больше часу и уходила, взяв под руку мужа, «совершенно подавленного этой хищницей».