Мне нужно было что-то сказать, поэтому я попытался:
— Нечасто, я полагаю.
— Никогда. Это справедливо? Но что я говорю? Справедливость — это не про нас. Меня часто затыкают в участке. Я ненавижу это, это как сидеть в офисе, люди приходят за водительскими правами, паспортами или сообщать о кражах. Это так скучно. Потом приводят пьяного, много пьяных…
Она посмотрела на меня. Я, очевидно, попадал в эту категорию.
Я чуть было не начал насмехаться: Ах, бедная маленькая Ридж, её не пускают в большую машину.
Но сдержался, и она продолжила:
— Дело в том, я люблю быть Гарда, но если меня скоро не повысят, придётся подумать об отставке.
Её лицо, когда она это говорила, было трагедией в миниатюре. Сон пытался завладеть мной, и мне хотелось, чтобы она свалила, поэтому я сказал:
— Делай что нужно, чтобы получить повышение.
Она посмотрела прямо на меня, и я понял, что мы подошли к главной цели визита.
Она сказала:
— Я очень беспокоюсь об одной проблеме со здоровьем и не знаю, кому рассказать.
Иногда простота — единственный путь, поэтому я сказал:
— Расскажи мне.
Она глубоко вздохнула.
— Я нашла уплотнение в груди. Может быть, это просто ткань, но…
Я не колебался.
— Ты должна провериться.
Она потерялась на мгновение, воображая, кто знает, какие ужасные последствия.
Я настаивал:
— Ридж, пообещай, что запишешься на приём.
Она снова сфокусировалась.
— Ладно, я обещаю, но есть кое-что ещё.
Я ждал. Она спросила:
— Ты знаешь о распятии?
Я кивнул, хотя знал слишком мало.
— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.
Она ждала моего ответа.
Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:
— Есть зацепки?
Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.
— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.
Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.
— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.
У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:
— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.
Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:
— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.
Джек.
Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.
Когда она уже направлялась к двери, я сказал:
— Выглядишь усталой, отдохни немного.
С сарказмом, на который был способен, ответил:
— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.
Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.
Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.
— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.
Я крикнул ей вслед:
— Старайся сильнее.
Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:
Джон Уиллис
3, Кладдаг-Парк
Голуэй
Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.
Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».
Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach\!»
Будь осторожен.
Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.
Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.