Мне хотелось сказать: «Хрень собачья, продавайте свою терапию где-нибудь ещё». Даже таблетки не могли унять гнев, который я чувствовал.
Я сказал:
— Я очень ценю вашу помощь, но не делайте никаких предположений насчёт меня и потери.
Это прозвучало так же резко, как и задумывалось.
Она слабо улыбнулась и кивнула.
— Я понимаю гнев.
Мне хотелось трясти её, крикнуть: «Понимаешь? Да хуй ты понимаешь».
Она сказала тихим голосом:
— Это одна из пяти стадий горя.
Я был на ногах:
— Я? Сужу до двух — гнев и выпивка.
Она встала:
— Мне пора. Я хотела бы провести с вами время, мистер Джек Тейлор.
И коснулась пальцем моего лица. Это было больнее, чем плевок отца Коди.
Я запнулся:
— В смысле как свидание?
Она была у двери.
— Нет, в смысле как утешение.
— Мне не нужно утешение.
Спускаясь по лестнице, она бросила:
— Я говорила не о вас.
Я был неспокоен после её ухода, не знал, что думать. Я взял книгу, открыл наугад, прочитал:
…если однажды человек предаётся убийству, очень скоро он начинает думать, что и грабёж — пустяк, а от грабежа переходит к пьянству и нарушению субботы, а от этого — к неучтивости и прокрастинации…
Какого чёрта? Посмотрел на автора: Томас де Квинси.
Винни из книжного магазина Чарли Бирнса недавно оставил мне пачку книг. Многие из них выглядели старыми, и Винни сказал:
— Некоторые из этих томов, ровесники тебе самому.
Я отложил книгу и решил, что единственное из этого списка, что осталось для меня, — это прокрастинация. Но если учесть мой полный отказ разобраться с тем, кто стрелял в Коди, я полагаю, что это у меня тоже неплохо получилось. Я знал, что должен действительно быть там, посвящать всё своё внимание поиску стрелка, но я боялся. Что если это Кэти, жена Джефа? Я уничтожил её дочь и мужа, всю её жизнь.
Я принял одну из таблеток Джины и ждал, мой разум в мёртвом месте, и подумал: «Они ни хрена не стоят».
В любом случае решил прилечь и проспал восемнадцать часов. Если мне что-то и снилось, я не помню, но можете быть уверены, что это были не сны вприпрыжку. Они никогда такими не были.
Промокшие от пота простыни при пробуждении свидетельствовали об этом. Бизнес как обычно.
Пока я спал, тело Эоина Хитона выловили из канала. Его дни расследований о собаках закончились.
16
«Если ты носишь крест в кармане, никакое зло тебя не коснётся». Ирландский священник в проповеди.
Когда я очнулся, первым чувством было облегчение от того, что я не пил. Затем я посмотрел на часы и с тревогой понял, что пробыл в отключке почти восемнадцать часов, и… я был голоден.
Моя правая рука пульсировала, но не так сильно, как я ожидал. Как там тот парень в переулке? Я принял душ, сварил отличный кофе и оделся в белую рубашку, чистые джинсы и твидовый пиджак, купленный в благотворительном магазине. На рукавах были кожаные накладки, и будь у меня трубка, я мог бы сойти за персонажа из романа Джона Чивера или за профессора на мели. Пока брился, рискнул посмотреть на свои глаза в зеркало. Они не отражали убийцу, но они редко это делают. Кровожадные ублюдки, которых я встречал — а их я повидал больше чем достаточно, — у них были очень добрые глаза.
Я мельком послушал новости: сообщалось о мужчине, найденном в переулке, жертве ограбления, который находится в реанимации. Вздохнул ли я с облегчением?
Нет.
Я вышел, прошёл своей обычной дорогой до верхней части сквера, посмотреть, как продвигается реконструкция.
Никак.
И повернув к центру города, прошёл мимо магазина Фаллера, уставился с чувством сожаления на ряды золотых колец Кладдага, затем пересёк дорогу и вошёл в центр Эйр-сквер. Там есть ресторан, который до сих пор подает еду для сердечных приступов: жареное яйцо, всё, что забивает артерии, и никаких нотаций. Я заказал специальное меню, полный набор, всю эту забивающую артерии мешанину: бекон, две жирные сосиски, чёрный пудинг, яичницу, тост, чайник чая. Сел в глубине и уже наполовину съел, когда появился мой враг.
Отец Мэлахи.
Он не спросил, можно ли присоединиться, просто сел и обвинил:
— Где ты пропадал?
Мне нужно было время, чтобы ответить, так как я был на полпути к со второй сосиской. Мэлахи, если каламбурить, был fuming (дымящийся), потому что не мог курить здесь. Он был безумцем, который ставил будильник, чтобы курить в ранние утренние часы. Жизнь для него была просто раздражением, случавшимся между сигаретами. У него была бледность курильщика, тяжёлое морщинистое лицо и лёгкий свистящий выдох, который звучит почти как напевание.