Он прорычал — если такое можно сделать тонким дрожащим голосом:
— В чём проблема?
Я вздохнул — всегда помогает, если ты тоже устал:
— На нас поступила жалоба.
Он вскочил на ноги, требуя:
— От кого? О чём?
Я достал свой блокнот.
— Я, конечно, не уполномочен раскрывать наш источник, но могу сказать, что возникла некоторая обеспокоенность по поводу того, что вы экспортируете.
Он выглядел готовым взорваться.
— Мы экспортируем рыбные деликатесы, запечатанные в банки. Я просто принимаю поставки банок и отправляю их на наши рынки.
Я размышлял над этим, затем сказал:
— Появились предположения, что в ваш продукт попадает что-то… эм… другое, а не рыба.
Он был на грани серьёзного взрыва.
— Какого чёрта вы намекаете?
Я мог бы попытаться успокоить его, немного смягчить, но, знаете что, мне не нравился этот ублюдок, он был высокомерным придурком, привыкшим орать и устраивать истерики, поэтому я решил немного нажать.
— Наш источник упомянул, что вы можете использовать… как бы это сказать… собачьи части.
Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать это, а затем он рассмеялся. Не такой смех, как у большинства, скорее смесь хихиканья и злобы.
— Я понял. Господи Иисусе, тот пьяница, который был здесь, полная сгоревшая, пытался сказать, что собак крадут, а мы используем их для азиатских рынков.
Я повозился со слуховым аппаратом, пытаясь убавить этого парня. Он обвинил:
— Вы меня отключаете?
Как будто.
Я остался на своей линии, спросил:
— И вы используете такой материал?
Он выглядел так, будто мог на меня наброситься, но передумал и сказал:
— Это клевета. Как ваше имя? Я за это лишу вас должности.
Я сохранял ровный голос:
— Я вас ни в чём не обвинял, просто задал вопрос. Если вы чисты, почему вас это волнует?
Он сделал отрезающий жест правой ладонью:
— Этот фарс окончен. Хотите со мной поговорить — свяжитесь с моим солиситором. А теперь убирайтесь к чёрту из моего офиса.
Я встал.
— Спасибо за кофе.
Он опешил, затем собрался.
— Вы какой-то умник, так? Не будете так самоуверенны, когда я проверю вашу должность. И тому пьянице скажите, чтобы держался подальше отсюда.
Я сказал у двери:
— Это может оказаться немного сложновато.
Я всегда хотел попробовать сложновато в предложении, чтобы посмотреть, настолько это манерно, как я думал.
Оказалось — да.
Он прекратил свои метания, спросил:
— Почему, он такой же глухой, как и вы?
Я позволил этому прозвучать, затем сказал:
— Нет, он мёртв. Но я передам ваши соболезнования его семье.
В приёмной секретарша улыбалась, и я заметил дерзкий блеск в её глазах.
— Приятный человек, ваш босс. Должно быть, радость работать с ним.
Она посмотрела на его офис. Дверь была закрыта, и она прошептала:
— Знаете, как мы его называем? Плакса.
Факс от Кигана из Лондона пришёл, я отнёс его в кофейню, заказал кусок датского печенья и двойной эспрессо, начал просматривать данные.
Лучше всего были фотографии.
Отец, Боб Митчелл, известный как Митч, был мелким уголовником — выбивание долгов, кредитные карты, местный отморозок, но ничего серьёзного. Его сын Шон, девятнадцать, и было в этом парне что-то, я почувствовал укол узнавания, но не мог понять что. Дочь, Гейл, двадцать, симпатичное лицо, ничего особенного.
Их мать, Нора, была в отпуске в Голуэе, когда её сбил и убил водитель, скрывшийся с места происшествия.
Угадайте кто?
Рори Уиллис, брат распятого парня. Его арестовали, осудили, и он ждал приговора, когда сбежал. В старые времена тебя осуждали — ты отправлялся прямиком в тюрьму, но теперь у тебя есть время до вынесения приговора, и обычно ты получаешь время подготовиться к заключению. Не то чтобы у нас была такая просвещённая судебная система, это была чистая математика — тюрьмы были переполнены, и даже осуждённые находились на свободе.
Считали, что Рори уехал в Англию. Киган добавил свои мысли: семья была особенно сплочённой, и девушка после смерти матери совершила попытку самоубийства. Отец ушёл с местного радара, и местонахождение семьи в настоящее время неизвестно.
Принесли мой кофе, и я откусил кусочек датского печенья. Очень сладко, но я оценил прилив энергии. Добавьте двойной эспрессо — и моя кровь запрыгала.
Это должны были быть они, но sheer насилие двух убийств — распятие и сожжение — тревожило меня. Здесь был огромный градус безумия, который я не мог постичь. Это крутилось и вертелось в моей голове. Свирепость их действий ставила меня в тупик, но это были они, не так ли? А если так?