— И в чём бы это?
— Больше гвоздей.
И она исчезла, как какой-то призрак, который на самом деле не принадлежит дневным часам.
18
Перейду этот мост, когда подойду к нему.
Я пошёл на кладбище, чувствуя себя таким виноватым, что не пришёл на похороны Коди. И что принести?
Немного поздно для цветов, и он не был любителем цветов. Он был без ума от группы Franz Ferdinand, поэтому я купил один из их компакт-дисков, а продавец в музыкальном магазине сказал мне:
— Они уже не в форме.
Типа я спрашивал.
Я хотел добавить: «Коди — тоже».
Шёл дождь. Кладбищам, я думаю, по статуту полагается дождь. Пока я шёл среди крестов мёртвых, я очень старался не читать надписи. Я нёс на себе достаточно покойных, чтобы обеспечить монастырь непрерывной молитвой. Удивительно, что мы всё ещё единственное место захоронения с протестантской и католической сторонами.
На Севере задавались вопросом, почему мирный процесс снова в клочья, а здесь даже мёртвые были разделены.
Я нашёл могилу в течение пяти минут, маленький временный маркер, просто с именем Коди и датой смерти. Вам не разрешают устанавливать надгробие в течение года. Почему? Типа, ты передумаешь и скажешь: «Я немного подумал и решил не заморачиваться с памятником»?
Участок был настоящим бунтом цветов, миниатюрных статуэток всех святых в календаре, крошечных мягких игрушек — уже изрядно промокших под дождём — и фотография Коди в рамке. Она была не похожа на него, и я был почти рад. Это была постановочная фотография, а вы никогда не застали бы его неподвижным достаточно долго для такого формального штудирования. Я никогда не знаю этикета могил. Ты преклоняешь колени, молишься, выглядишь уныло — что входит в сделку?
Я опустился на колени.
Блядь.
Мои штаны черпали грязь и траву — будет проблемой чистить — я положил компакт-диск в изголовье и сказал:
— Ты мог бы быть претендентом.
Сказал это с американским акцентом — он его очень любил. Я думаю, я имел это в виду, хотя, как лучшие молитвы, это звучало пусто в основе. Не слова, они были хороши, а просто фальшиво.
Я поднялся на ноги, моё колено болело, и услышал:
— Мистер Тейлор.
Я повернулся и встретился с матерью Коди. Я видел её только один раз, когда её муж плюнул мне в лицо. Она была одета в тяжёлое чёрное пальто, такое же тёмное, как тени под её глазами. Я кивнул, по-настоящему потеряв дар речи.
Она посмотрела на свёрток, который я оставил, и я сказал:
— Компакт-диск.
Чувствуя себя не просто жалким, а смешным.
Она кивнула:
— Он любил музыку.
Может ли голос быть усталым, изношенным?
Её — да.
Она протянула руку, и я вздрогнул, ожидая удара. Она нежно коснулась моего рукава и сказала:
— Он так восхищался вами.
О Боже.
Мне нужно было это сказать, как бы жалко это ни звучало:
— Мне так ужасно жаль.
Она смотрела на его фотографию, в её глазах была вся скорбь, которую вы когда-либо видели.
— Когда теряешь ребёнка, жизнь теряет всякий смысл, — сказала она.
Прежде чем я успел произнести какую-то ужасную банальность, она добавила:
— Вы человек, вокруг которого течёт потеря.
И в ужасный момент я подумал, что не сдержусь.
— Я не ненавижу вас, мистер Тейлор, — добавила она. — Вы дали нашему Коди настоящее чувство цели на короткое время.
Мне хотелось сказать «спасибо», но у меня пропал голос.
Она продолжила:
— Если бы я ещё молилась, я даже попыталась бы помолиться за вас. Но, как и я, вы, думаю, уже вне божественной помощи.
Меня много раз проклинали эксперты, но мало чьи слова так не проклинали меня, как эти. Это был тихий тон чистой убеждённости.
— Пожалуйста, уходите. Я хочу побыть одна с моим мальчиком.
Когда я уходил, я сказал себе:
— Мертвец в пути.
Я встретился с Ридж в отеле «Джурис» в конце Куэй-стрит. Там была кофейня, которая гордилась своим классом. Игра была такая, и я не знаю, не думаю, что покупка кофе наделяет тебя классом, сколько бы ты ни заплатил за эту херню, но что я, чёрт возьми, знаю. Я заказал двойной эспрессо, но кофемашина сломалась, поэтому я взял диетическую колу.
Ридж пришла, выглядела более собранной, чем в последнее время. На ней была кожаная куртка, короткая бомбер, и юбка\!
Я уставился на её ноги, и она посмотрела на меня тем самым взглядом.
— Что? — сказал я. — Ты постоянно носишь джинсы, мне просто интересно, что ты прячешь.
Она злилась, но, будучи женщиной, также была любопытна.
— И…? — спросила она.
Быть с ней вежливым всегда было чревато, поэтому я ответил:
— Я видел и хуже.
Она уставилась на мой слуховой аппарат и мои покрытые синяками руки.