Я взял свои напитки и перешёл в закуток — маленькую кабинку, предназначенную для того, чтобы дать тебе, если не покой, то степень уединения. Пинта Гиннеса была произведением искусства. Идеально налитая, пенная шапка — ровный слой сливок. Казалось почти стыдно не выпить её. В голову незвано пришёл Малкольм Лоури с Under the Volcano. Если бы у меня была хоть капля предвидения — последние строки той ужасающей книги, они бросают дохлую собаку в могилу, на тело умершего консула. Я не видел связующих линий, и какая ирония.
Сидишь за такой пинтой — настоящий подарок, а Джеймсон уже плетёт свою тёмную магию на твоих глазах — и можешь поверить, что Ирак действительно на другой стороне земли, что зима не наступает, что галуэйский свет всегда будет хранить это прекрасное очарование и что священники — наши защитники, а не хищники. Иллюзия продержится недолго, но этот момент бесценен.
У меня больше не было надежды на религию, поэтому я поклонялся любому алтарю, который давал временное утешение. Конечно, как и лучший выстрел в рай, он был окружён адом с каждой границы. Затем я одёрнул себя, пробормотал хватит этой глубины, это просто грёбаный напиток, и уже поднял стакан, когда в проём заглянул мужчина.
— Джек Тейлор?
Я мог бы выпить в этот раз. Это была моя русская рулетка, по-ирландски. Каждый раз, когда я заказывал выпивку, я никогда не знал, выпью ли я её, но я был довольно уверен, что скоро выпью, и в глубине души надеялся на это. Я посмотрел на мужчину, который произнёс моё имя с узнаванием.
Мне хотелось отпереться. Ни к чему хорошему эти расспросы не приводили.
— Да?
Он был крупным — под два метра, за шестьдесят, с обветренным лицом, лысой головой и нервными глазами. Очень хороший костюм и основательные тяжёлые ботинки. Сказал:
— Извините, что беспокою, я ищу вас уже несколько дней.
В голосе — лёгкая раздражённость, будто ему есть чем заняться, кроме поисков меня.
Я коснулся пинты. Было приятно, хотя раздражение от помехи немного подпортило ощущение.
— Итак, вы нашли меня. В чём ваша проблема?
Я не пытался скрыть раздражение.
Он протянул руку:
— Я Эдвард О’Брайен.
Я проигнорировал его руку, спросил:
— И это должно мне что-то говорить? Скажу тебе, приятель, это для меня ничего не значит.
Он выдал почти понимающую улыбку:
— Мне сказали, что у вас острый язык, но доброе сердце.
Прежде чем я успел ответить на эту чушь, он сказал:
— Мне нужна ваша помощь.
Больше чтобы отделаться, чем из интереса, я спросил:
— Для чего?
— Найти мою собаку.
Я чуть не рассмеялся. Я тут собираюсь найти того, кто распял человека, а этот безумец потерял пса?
— Ты, блядь, шутишь? Это кто-то подослал тебя, типа тупой шутки?
Он был потрясён. Лицо его выражало боль, он сказал:
— Я люблю этого пёсика.
Я покачал головой, отмахнулся.
Он не ушёл, продолжил:
— Я профессор университета и представляю жителей Ньюкасла. Вы знакомы с этим районом?
Знакомы\!
И профессор, как будто это могло меня впечатлить. Последний профессор, с которым я столкнулся, был убийцей-ублюдком. Я чуть не заорал:
— Йоу, Проф, я из Голуэя, я знаю, где это, мать твою.
Он продолжал:
— Из пяти домов украли собак. Нам сказали, вы хорошо умеете находить вещи, и мы заплатим вам.
Поскольку я не прыгнул на возможность, он добавил:
— И хорошо заплатим.
Искушение выдать бедняжка было невероятным.
Я сказал:
— Оставьте это мне, я посмотрю, что можно сделать.
Он выпрямился:
— Огромное спасибо. Это для нас очень много значит.
Он уже уходил, когда я сказал:
— Они ошиблись насчёт того, что вам говорили.
Его лицо просветлело:
— Что у вас острый язык?
— Нет, что у меня доброе сердце.
5
Косоглазый.
Вернувшись в квартиру, я готовился к сиесте. У меня была своя версия этого ритуала: попытаться запихнуть в себя немного еды, половину обезболивающего/транквилизатора и — прощайте, лохи. Натянул длинную футболку с логотипом THE JAMES DEANS, почистил зубы и мельком глянул Sky News. Может, мир стал лучше?
Не стал.
В Нью-Йорке проходил съезд республиканцев. Кристофер Хитченс писал, что борьба будет жёсткой, и я ему верил. Чеченские мятежники захватили школу и угрожали убить триста детей, если не освободят их боевиков. Одну из девочек вытащили в безопасное место, и, клянусь, она была вылитая Серена Мэй. Часть всей этой горы вины и раскаяния — то, что каждая маленькая девочка напоминала мне о ней. Как они могли не напоминать?